По строгому и снова недоумевающему выражению лица Неглинного можно было легко догадаться, что он решительно не мог сообразить, чтобы любовь, хотя бы и преступная, такой хорошенькой женщины, как адмиральша, могла вызвать столь неблагодарный жест.
И он негодующе промолвил после нескольких секунд добросовестного размышления:
— Ты неблагодарное животное, Скворцов!
— И ты Брут?..[11] Да ты пойми только, что Нина Марковна, хоть и прелестная женщина, но совсем не… не ангел кротости, каким она казалась, пока… я был в периоде обалдения и благоговейного целования ее атласных рук… Каюсь теперь, что я был болван, не остановившись на этом. И ее не хвалю, что она в ту пору не прогнала меня к черту, а предложила быть ее другом, «как брат и сестра»… Очень заманчиво было… Ну, ля-ля-ля, да ля-ля-ля, все больше о чувствах. Она так хорошо говорила, что чувство свободно и что ревность оскорбительна для обеих сторон… Чтения вдвоем, пока адмирал винтил[12] где-нибудь, поездки в Петербург, поцелуи на положении «брата и сестры»… и… не Иосиф же я, вроде тебя, забыл, что мы «брат и сестра», вляпался, и скоро оказалось, что она ревнива, как Отелло в юбке, и подозрительна, как сыщик… Вечные допросы, сцены, упреки. Где был, что делал? на кого взглянул? Не смей ни с какой особой женского пола разговаривать… И все это, заметь, без малейшего повода, а от горячей любви, как она говорит. В этом-то и загвоздка. Ах, брат, если б она поменьше любила, а то и вовсе разлюбила бы… А то теперь… мертвая петля. Нет никакой возможности отделаться от ее любви… Понимаешь, каково окаянное положение?
— Отчего же ты не объяснишься прямо? — проговорил, несколько смягчась, Неглинный.
— Объясниться? Попробуй-ка… заговори. Ах, Вася, ты и вообразить себе не можешь, что это за подлая штука, когда женщина тебя так полюбит, что каждую минуту готова от любви перервать тебе горло, а ты при этом, как человек, для которого всем пожертвовали, не смеешь слова сказать! Ко всему этому адмиральша весьма решительная женщина, и я, признаться, ее трушу… Ну, и приходится вилять хвостом и ее успокаивать…
— Не любя? — строго спросил Неглинный.
— Да кто ж тебе сказал, что я ее совсем не люблю?.. Она такая хорошенькая и, когда не делает сцен, очень мила. Конечно, прежнего безумия нет, и я разжаловал ее из мадонн. А главное, доняла она меня совсем своими притязаниями… измотала душу вконец. Хочется выйти из этого рабского положения, отдохнуть от любовных бурь… Ну их! И перед адмиралом стыдно… Иной раз думаешь: а что, как он догадывается, но, по доброте, делает вид, что ничего не понимает?.. Нет, надо все это покончить, а то чем больше в лес, тем больше дров.
— Конечно, надо покончить, — согласился и Неглинный.
— А как это сделать? Раскинь-ка умом, Вася.
Неглинный целую минуту добросовестно ерошил волосы, тер свой большой лоб, хмурил брови и в конце концов предложил Скворцову написать адмиральше письмо.
— Изложи в нем все основательно, логично и деликатно. Объясни, как нехорошо основывать свое благополучие на несчастии других… Одним словом, убеди ее… Она поймет…
Скворцов ядовито усмехнулся и безнадежно махнул рукой.
— Убедить? На нее никакая логика не подействует… Она потребует личного объяснения.
— Ну, что же, сходи, объяснись…
— Тогда я, брат, пропал… Ты не знаешь адмиральши… Никто не устоит против ее слез… И, наконец, если она в самом деле так безумно меня любит, как уверяет…
— Так что?
— Как подействует мое письмо?.. Если вдруг что-нибудь случится… Понимаешь?.. Она — необыкновенно впечатлительная… Ведь тогда я на всю жизнь с укором на совести! — проговорил Скворцов, не желавший брать на душу такого греха.
— Ты думаешь, может что-нибудь случиться? — озабоченно спросил Неглинный.
— Кто ее знает… Она сумасшедшая… Раз уже грозила, что отравится, если я ее разлюблю…
— Однако обманывает же она адмирала и… ничего… переносит это невозможное положение! — заметил Неглинный.
— Но зато как страдает, если бы ты знал! Она часто об этом говорит и всегда называет адмирала «бедный Ванечка»…
11