Аэростат тонул в сумеречном небе… Огорченный Сергей Исаевич, растирая ушибы, провожал его взглядом. Воздухоплавательный снаряд относило в сторону моря, и были основания полагать, что поиски «беглеца» — бесперспективное дело. Однако, всем на удивление, море возвратило шар: прибойные волны выбросили его два дня спустя на берег Большого Фонтана. Приободрившийся Уточкин взялся за ремонт летательного устройства.
Перед второй попыткой взлететь он обратился за помощью на расположенное в районе Пересыпи предприятие, производившее светильный газ. Необычную картину наблюдали одесситы: вдоль причалов шел старенький катер, буксируя по воздуху надутый аэростат. В корзине невозмутимо восседал Уточкин. От берега Ланжерона группа энтузиастов, добровольных помощников, вручную отбуксировала шар на территорию циклодрома. Надежды крепли. Все складывалось вроде бы удачно. Но — надо же! — пошел дождь. Не унимался до позднего вечера. Пришлось полет отложить на следующий день… А к утру аэростат вновь был дрябло сморщенным. За ночь опять произошла значительная утечка газа.
Лишь третья попытка увенчалась, наконец, успехом. Именно об этом воздушном странствии Сергей Исаевич рассказал в приведенном нами в начале главы репортаже, опубликованном в «Одесских новостях».
Яркие воспоминания о совместном воздушном полете с Уточкиным оставил потомкам Александр Иванович Куприн. Произошло это путешествие двумя годами позже, 13 сентября 1909 года. К тому времени Сергеи Исаевич приобрел немалый опыт управления аэростатами… Никакой пересказ не заменит эмоционально насыщенной живой речи участника события. Поэтому давайте обратимся к Куприну:
«Наступает момент подъема. Мы только что кончили фотографироваться. Наш пилот, С. И. Уточкин, говорит, что уже время садиться в корзинку. К этой корзинке мы, трое новичков[29] … пробираемся с очень большим трудом сквозь толпу, обступившую шар. Матросы морского батальона и несколько городовых горячо убеждают зрителей не наступать на веревки. Неожиданную, но дружную услугу нам оказывают несколько студентов и газетных сотрудников, которые цепью, взявшись за руки, расширяют круг. Уточкин висит уже под самым шаром на каком-то канате и на каком-то, совершенно непонятном для меня, специальном языке отдает последние распоряжения, которые неторопливо, но быстро и ловко исполняются матросами. Я мысленно спрашиваю свое сердце: „Не страшно?“ Прислушиваюсь и не замечаю в себе ничего, кроме боязни показаться смешным или неловким. Весело! Пилот говорит, что можно садиться в корзинку. Легко сказать — садиться, но как туда влезешь вчетвером? Корзинка не больше как мне по пояс, в верхнем обрезе два квадратных аршина, книзу немного суживается, да тут еще восемь канатов, которые подтягивают ее к шару и в которых никак не распутаешься, а над головой, на высоте двух сажен, стоит желтый пузырь, распирающий петли надетой на нем сетки и заслоняющий все небо. Садимся со всей смехотворной неловкостью, на которую только способны новички. Быстро вглядываюсь в лица обоих моих литературных коллег. Ничего. Лица спокойны, их цвет не изменился, но в глазах немного больше сосредоточенности, чем обыкновенно. В последний момент одному из них матрос бросает на колени спасательный пояс и говорит быстро, вполголоса: „Держите около себя, потом некогда будет разбираться, надевайте не на грудь, а на живот!“
Пилот отдает вниз, команде, какие-то распоряжения о каких-то концах, которые нужно куда-то отдать. Толпа придвигается ближе, настолько ближе, что никакие увещания на нее уже больше не действуют.
„П-п-поберегите в-ваши шапки!“ — кричит весело на публику пилот. — „Я м-могу их нечаянно сбить к-корзинкой!“ Он немного заика, но голос его звучит очень явственно, раздельно и внушительно.
Затем… затем все люди внизу вдруг почему-то кажутся странно маленькими. Только благодаря этому я сознаю, что мы уже полетели.
…На ярко-белом фоне плаца аэродрома, под ослепительным освещением осеннего южного солнца черные фигуры мужчин и пестрые костюмы женщин производили сверху впечатление какого-то движущегося, опрятного, живого цветника. Поразительно было глядеть на людей сверху вниз: казалось, что движутся только одни головы, а под ними переступают носки ног, а около них чернеют длинные тени, и казалось, что все эти люди только перебирают ногами на месте, не переступая ни на шаг вперед. Но всего необыкновеннее было ощущение внезапной полной оторванности от людей.
29
С Уточкиным, кроме Куприна, в полете приняли участие редактор «Одесских новостей» и корреспондент «Русского слова».