Когда лоцманский бот подошел к борту «Прончищева» и худощавый старик в высокой фуражке и долгополом дождевике с ходу ухватился за поданный ему трап, в два рывка оказался на палубе ледокола, моряки экспедиции сразу признали в нем опытного морехода. Порывисто и легко лоцман взбежал на мостик, представился командиру экспедиции, пожал руки Потапову, Курнакову, Андросову.
- Веар велкоммен![1] - сказал Сливин, пожимая худую жесткую руку. Лицо лоцмана, хранившее строго официальное выражение, просветлело. Он ответил что-то по-норвежски. Сливин, улыбаясь, развел руками. Лоцман перешел на ломаный английский язык, широко распространенный в скандинавских портах.
- Я думал, вы говорите на моем родном языке, - сказал разочарованно Олсен.
- К сожалению, еще нет, - ответил по-английски Сливин. - Только начинаю изучать язык наших норвежских друзей. Мы хотим знать как можно больше о стране, народ которой так мужественно сражался с фашистами.
Норвежец слушал с равнодушно-любезным выражением лица.
- Мы, советские люди, с восхищением следили за этой борьбой, - продолжал Сливин. - Помним, как сражались за свободу норвежские моряки, как при вторжении гитлеровцев в Норвегию бергенская береговая батарея меткой стрельбой повредила крейсер «Кенигсберг».
- Да? Вы знаете об этом? - сказал, начав слушать внимательней, лоцман.
- А патрулировавший в горле Осло-фиорда норвежский китобойный корабль открыл огонь из своего единственного орудия по отряду фашистских крейсеров и миноносцев! Восхищаемся мы и героическими действиями «Олава Тригвассона».
- Вы слышали об «Олаве Тригвассоне»? - спросил лоцман, не сводя со Сливина глаз. Выражение странной напряженности появилось на его лице.
- Конечно, слышали! - продолжал Сливин. Он повернулся к Андросову. - Помните, Ефим Авдеевич, минный заградитель «Олав Тригвассон» вместе с тральщиком «Раума» стоял у военных верфей, когда к Осло подошла эскадра фашистских захватчиков. Два норвежских корабля со слабым вооружением дали морской бой немецкой эскадре, потопили своим огнем два десантных корабля и миноносец «Альбатрос».
- Потом «Олав Тригвассон» отдал швартовы и пошел навстречу крейсеру «Эмден», - подхватил Андросов. - Конечно, «Эмден» уничтожил его своей артиллерией, но норвежские моряки успели серьезно повредить гитлеровский крейсер. Они до последней возможности вели огонь.
- Они до последней возможности вели огонь!- повторил норвежец. Он боролся с волнением, его старческий рот скривился, влажно заблестели глаза из-под бурых бровей. - Да, наши ребята вели себя хорошо.
Он шагнул было к крылу мостика, но обернулся к Сливину снова.
- Простите, я немного разволновался. На «Олаве Тригвассоне» погиб мой сын Сигурд. Мой единственный сын Сигурд. Он был хорошим мальчиком… Да, он был хорошим, храбрым мальчиком, - повторил лоцман, пристально всматриваясь в береговой рельеф.
И вот он стоит рядом с командиром экспедиции - как прежде, молчаливый, сдержанный норвежский моряк.
- Фифти дегрис! - говорит лоцман Олсен.
- Пятьдесят градусов, - переводит Сливин…
Агеев ходил по палубе дока, с досадой рассматривал повреждения, причиненные штормом.
- Да, нужен изрядный ремонт… Как будто ножом срезали волны киповую планку там, где в воду сбегают тросы. Сорвало деревянную обшивку по бортам и унесло в море - нужно ставить новую обшивку. Расшатало дубовый настил… Сильно покорежило буксирное хозяйство!
Хорошо еще, что, умело маневрируя, все время меняя ход, моряки «Прончищева» избежали обрыва тросов… И неплохо развернулась боцманская команда на доке.
Главный боцман взглянул на упорные брусья - древесные стволы, сослужившие при шторме хорошую службу, подпирая доковые башни. Эх, и металлические листы сорваны около якорной цепи!… Своими силами тут не справишься, командир хочет вызвать в Бергене заводскую бригаду. Хорошо еще, что уцелели все люди.
Агеев вспомнил, как наутро после шторма подошел к нему Мосин. С необычным выражением смотрели быстрые, всегда задиристые и озорные глаза.
- Спасибо, товарищ мичман… Если бы вы меня за штаны не ухватили, пошел бы я, пожалуй, Нептуну на ужин.
Мосин сказал это с самолюбивой улыбкой, видимо, больше всего боялся, что мичман припомнит сейчас его дерзости, отплатит ему за все. И Сергей Никитич понял состояние матроса.