Герман только что шепнул мне тайком: «Молодец, утер нос американцу». Похвала, от которой нерадостно. Скоро на вахту, а заснуть не могу. Вряд ли стоило лезть на рожон и устраивать публичную потасовку.
С Карло второй день почти не общаюсь.
Дорого ты нам обходишься, Сокотра — «Сайкотра», как назвал тебя сегодня Тур, намекая на английское «Сайно-моджи».
Все путешествия, когда-либо предпринятые людьми, совершались в конечном счете за информацией.
Ветшало золотое руно, стиралась чеканка пиастров и дублонов, исчезали бесследно лунные камни, а повествования оставались: о Сцилле и Харибде, о стране Чипанго, о земле Санникова, и вновь надувались экспедиционные паруса.
История географических открытий буквально пронизана чередой замечательных документов, от «Хождения за три моря» до книги Дарвина с «Бигля», от прощальных строк капитана Скотта до дневников Папанина и Бомбара.
Удивительно их общее свойство: в них всегда сказано больше, чем сказано. Содержательны лексикон, интонация, даже помарки[5]. Почерк Гагарина в бортовом журнале «Востока» — самом, кстати, лаконичном из мне известных — говорит о встрече с невесомостью ярче, чем многие и многие фразы.
Вернемся, однако, к заведомо более скромным категориям.
Мартовские заметки судового врача «Тигриса» сравнимы с перечисленными разве что по принципу контраста. Они ужасающе пространны и, мягко говоря, поверхностны. На три четверти состоят из сведений касательно того, кто что съел и кто с кем дежурил.
Но и в них кое-что просматривается между строк.
Во-первых, просматривается, что пишущий, как и его собратья, духовно устал — от качки, от тесноты, от постоянного чувства опасности и монотонности впечатлений.
Во-вторых, из данных заметок явствует, что, утратив желание наблюдать и размышлять, по крайней мере остатков воли пишущий не утратил. Ни дня без строчки — это что-нибудь да значит, не правда ли?
Большая уборка начинается с маленькой.
Тур долго и ожесточенно мыл посуду[6], разгреб кухонные тайники и обнаружил кучу грязи, которая скопилась под палубным настилом. Кто там только не ползает! И тараканы, и муравьи, и крошечные мушки. Принялись вдвоем воевать со всей этой живностью, к нам тут же присоединились Рашад, Герман, Карло — сам собою получился дружный аврал. Словно нашли, наконец, чем заняться, и обрадовались.
Надо отметить, что творческая активность экипажа за последнее время снизилась. Кинооператоры и фотографы снимают гораздо меньше, я забросил гомеостат.
Корифена ловила летучую рыбку, рыбке удалось удрать — всеобщая радость.
ОДА ПЕРУ И БУМАГЕ
Из дальнего плавания возвращалась ладья. Фортуна ее покамест баловала, но мало ли что могло еще приключиться, а штормовать на старте или у финиша — не одно и то же.
— Упакуйте ценнейшее, — приказал предусмотрительный кормчий. — Уложите сокровища в водонепроницаемые мешки.
Штурман, кок, лекарь, матросы кинулись исполнять приказ. Осмотрели багаж, выбрали то, с чем никак нельзя расстаться. И оказалось, что у каждого в аварийном тючке одинаковое: отснятая пленка и исписанная тетрадь.
Вот что примечательно: заставив себя сесть за дневник, пишущий не в силах от него оторваться. По трижды, по четырежды в сутки обращается он к тетради. Зачем? Затем, что бумагомаранье — средство отвлечься, ощутить иллюзию деятельности, побеседовать — пусть с самим собой — на родном языке.
Вникать в эти психологические тонкости вам не придется. Экономлю ваше время. Глава, чтением которой вы заняты, соткана из отрывков, объединенных лишь хронологией.
«Что, лекцию читал?» (фэ, выраженное Карло в мой адрес после того, как мы с Норрисом ночью вернулись с мостика). Извинился: «Забыл, что у нас коммунальная квартира», — и подумал, что раньше мы спали крепче и голоса друзей нас не раздражали.
Впрочем, возможно, я вправду слишком возвысил голос. Рассказывал Норрису о «Клубе кинопутешествий» и увлекся.
А Карло к тому же ревнует?
ОТРЫВКИ
Рашад соорудил из сетки гамак, подвесил его между опорами мачты, сверху сделал тент из арабского ситчика, и получилось роскошное место для отдыха. Герман тут же взгромоздил себя в это сооружение, лежал и покуривал, а мы его фотографировали, приговаривая: «Мексиканский миллионер на собственном плоту в Индийском океане».
Плот наш ощутимо погружается, кренясь на правый борт. Сейчас отчетливо видно, что просел нос: крыша передней хижины сильно наклонилась, стала покатой и уже не может служить Асбьерну и Норрису солярием. Но месяц, думается, мы еще проплаваем спокойно.
6
В симпатичной повести Пола Гэллико «Дженни» кошка говорит другой кошке: «Когда тебе трудно, мойся. Если ты ошибся, или расстроился, или обиделся, мойся». (Приписано позднее.)