«Петру Алексеичу не скажу, но тайный пригляд за Гуммертом будет, — порешил фельдмаршал. — Пускай государь гневается, коль прознает. Нам только подсыла проспать не хватало, так лучше перебдеть. Спокойнее будет».
Ох, как же ругал себя фельдмаршал, когда следующим утром недосчитались этого самого зловредного немца! Самым ругательским образом ругал, а толку-то? Повелел, дабы не возмущать солдат прежде времени, объявить, что взят Гуммерт шведами в полон. Даже барабанщика отрядил идти с письмом в Нарву, убеждать коменданта обходиться с пленным российским офицером надлежащим образом, каково с пленными шведами в русском войске обращаются. А уж как расстроен был Петр Алексеевич… «Капитана бомбардирского полка профукали, ироды! Искать! Найти и персонально представить!» Опять же, сказать легче, чем сделать. А язык у фельдмаршала так и чесался поведать государю о вчерашней беседе. «Нет, — твердо решил он. — Пусть Петр Алексеевич сам уверится в том же, в чем и я уверился. Надежнее будет».
Недолго искали немца. В Нарве обнаружился, сучонок. Шереметев с дороги отписал:«По письму твоему о Гуморе, заказ учинен крепкий. Чаю, что ушел в Сыренск или в город. А здесь уйти нельзя. Если ушел к королю, великую пакость учинил; а если в город, опасаться нечего». Как же, нечего! Головин настоял, чтобы военный совет обратился к государю с просьбой покинуть остров Кампергольм. И ведь не ошибся: на следующий же день шведы числом полтораста сделали вылазку на сей островок. Стрельцов человек сорок с полковником Сухаревым вкупе побили да полковника Елчанинова в полон взяли. А коли государь бы там оказался?..
Петр же Алексеевич от предательства лучшего друга пребывал в таком гневе, что Головин лишь подивился мягкости его повеления: всех иноземных офицеров шведской нации из армии изъять, в Москву отправить и против Швеции более не употреблять.
— Кому верить? — царь в гневе так стукнул кулаком по столу, что подпрыгнули давно опорожненные кружки. — Кому верить, Федор, если ближний товарищ предал? Аль не приближать боле никого к себе? Не могу я так!
— Верить тоже с опаской надобно, Петр Алексеевич, — Головин осторожно прощупывал почву: если гнев не помешал государю почуять гнилой душок приближавшейся конфузии, то может получиться убедить его… В чем? В том Головин и под пыткой бы не сознался, но мысль о переустройстве армии бродила уже во многих головах. С таким бардаком не побеждают, а позорятся. — Иной раз и офицер надежен, а толку от него никакого, ибо сам порядку не знает и солдат не обучил. От такого вреда поболе, чем от перебежчика будет.
— Чего ты хочешь, Федор? Прямо говори, не виляй, — царь одарил фельдмаршала суровым, но усталым взглядом: Петр Алексеевич, болтают, третьи сутки не спит.
— А что говорить, государь? Правду, али чтоб тебя не обидеть?
— Правду я и сам вижу, — рыкнул Петр. — Распустились совсем, думают, что раз турок из Азова выбили, то им сам черт не брат. Так ведь шведы не турки, они и не таких, как мы, бивали!
— Они сами биты бывали, и от нас тоже, государь, но не в том дело…
— О том, что сказать хочешь — знаю, — отрубил Петр. — Брат наш Карл со всей поспешностью к Нарве идет. Сколько войска при нем, достоверно не ведомо. Кто говорит, тыщ тридцать, кто — двадцать. А нам и пяти хватит, коли вкупе соберутся да по нашим линиям в месте едином ударят… Шереметев как про шведов дознается да прибудет, вели ему про их число тайно герцогу фон Круи доложиться и помалкивать. Да к баталии готовиться.
— Так ведь, Петр Алексеевич, я и сам…
— Ты мне нужен, Федор. Со мной в Новгород поедешь.
— Велите сдать командование фон Круи?
— Сдавай. Числа осьмнадцатого[14] до свету выезжаем… Что волком смотришь? Думаешь, слабину дал бомбардир Михайлов? — Петр Алексеевич сам сощурил глаза и вдруг стал похож на кота, готового прыгнуть и закогтить мышь. — Как бы не так! Тебе откроюсь. Мыслю я, сколь бы ни было шведов при Карле, нам все равно урон будет немалый. Кровушкой умоемся, как пить дать. Однако ж и Карла умыть можем, если с умом к делу подойти. Ты герцогу командование сдай, а сам Бутурлина накрути. Пусть преображенцы с семеновцами всякий час наготове будут. Эти, вдруг что стрясется, выстоят, а прочие полки по их примеру так же нерушимо встанут.
14
Рано утром 18 ноября (29 по новому стилю) 1700 года Петр, Головин и Меншиков выехали в Новгород «для того, чтобы идущие достальные полки побудить к скорейшему приходу под Нарву, а особливо иметь свидание с королем Польским».