Непрерывное выхолащивание религиозного восторга через посредственность в духовной пище; безжалостная неприязнь, воинствующая ненависть к воображению, изобретательности, фантазии, оригинальности, ко всем проявлениям таланта; закономерное и сопутствующее абсолютное забвение наставления о благовествовании нищим; и наконец, пристрастие желудка и кишечника к самой омерзительной грязи пред лицом сильных мира сего века – таковы зловонные гнойники и язвы на этом огромном, некогда чистом теле!
Маршенуар прислонил ухо к вратам своего ада, чтобы услышать явление Бога, коего собрались уничтожить собственные слуги.
Ему не приходилось надеяться на утешение со стороны мирян. Все они созданы по образу и подобию своих пасторов, о них больше нечего сказать. Увы, в мирской среде, как и в церковной, простодушие почти всегда глупо, особенно если оно не подкуплено!
Его мужественная вера и чересчур красноречивое презрение к религиозной нечистоте поначалу возмутили баранье стадо, которое идет на пастбище под кнутом церковного прихода и под непременное брюзжание доминиканского водопада. К тому же он был беден и, следовательно, уязвим… Он жил один, по соседству с единственным другом, таким же бедняком, который пятнадцать или двадцать раз спасал его от смерти.
Десять лет, предшествовавших его преображению, походили на годы жизни бедного, простоватого, застенчивого, амбициозного, меланхоличного, отчужденного, морализирующего и грубого подростка. Но в довесок к этому багажу он привез из своего городка особую денежную беспомощность, о которой уже упоминалось. Вечный мечтатель не мог видеть вещи такими, какие они есть, и, возможно, свет еще не видывал настолько бедного человека с таким однобоким взглядом на мир, лишавшим его возможности проявить наглость, где следует.
Его кормила только работа переписчика, которая была предлогом и условием его занятости в бесконечном парижском бою, к которому он был так удивительно непригоден, что уже через несколько месяцев лишился всего. Начальник канцелярии, тучный и благосклонный старик, обладавший принципиальностью и волевым характером, однажды сообщил ему, что редакция не намерена оплачивать его безделье, и спокойно, с невероятным достоинством выставил его за дверь. Маршенуар претерпел обычное и стародавнее страдание, так много раз изученное и описанное. Бедный мальчишка не преуспевал ни в чем. Он был одним из тех экзотических фруктов с чудовищной вязкостью, которые не становятся слаще даже после варки и которым нужно долгое время, чтобы дозреть «на соломе»[18], как мудро подметил заматеревший Бальзак.
Позже на основе приблизительных затрат он сделал расчет, отразивший то, что он прожил целых восемь лет из десяти, не принимая никакой пищи и не надевая никакой одежды!
Попеременно отстраненный ото всех промыслов и хитростей, которые могли бы помочь ему заработать на кусок хлеба, он был вынужден снисходить до самых прямолинейных решений. В мрачной долине всеобщего равнодушия голод вынуждал этого дневного помоечника и ночного соглядатая рыскать повсюду, чтобы подобрать или подъесть хоть что-нибудь и утолить самую сокрушающую потребность в успокоении желудочного вопля.
Вынужденный отсрочить свой литературный прорыв на неопределенный срок, он закинул свою бесценную голову под обломки собственных иллюзий и отправился истязать свое сердце на перекрестках безразличия.
– То мрачное время было средневековьем в моей истории, – говорил он после своего христианского возрождения.
Правда сказать, словесность особо ничего не потеряла. Этот дух, запутанный, как виноградная лоза, обреченный на долгий поиск и ожидание самого себя, должен был созреть для литературы очень поздно, под длительным напором рыданий.
Публичные библиотеки стали его обычным пристанищем. Там он и встретил упомянутого друга, по сути единственного друга в его жизни. Он был помешан на церковной истории и папских монографиях, обладал спокойной и неверующей душой, совершенно противоположной душе Маршенуара.
Лишенный состояния, как и подобает всякому научному труженику, этот историограф зарабатывал на жизнь, составляя нудную библиографическую справку в одном из крупных изданий. Поэтому у него дома струился бесконечный поток книг, заброшенных в мир современной глупостью или тщеславием.
По совпадению судьбы, угроза потопа возникла примерно в то же время, когда у него проявился интерес к пребывающему во славе страданий скитальцу, болезненный облик которого показался ему необыкновенным.
И вот однажды, проникнутый состраданием, он угостил его ужином и позвал к себе в гости, чтобы, как он сказал, тот избавил его наконец от груды брошюр, которые могли бы быть полезны только в случае продажи. Именно с этого благословенного момента Маршенуар влился в завидную должность друга критика, единственную должность, которую в течение довольно долгого времени ему удавалось выгодно занимать.
18
«Мужчины подобны локве, они дозревают на соломе» – цитата из романа Бальзака «Шуаны, или Бретань в 1799 году» (1829).