Однако самое главное – у него наконец-то появился друг! «Верный друг – врачевство для жизни, и боящиеся Господа найдут его»[19], – таинственно произносит Священная книга. Эти слова как будто говорят нам, что вес настоящей дружбы измеряется миллиардами миров и для равновесия с ней достаточно лишь крошки хлеба, претворенного в тело!
Женщина появилась в жизни Маршенуара лишь под конец первого периода, то есть после войны и после того решающего душевного потрясения, внезапно возродившего в нем религиозное чувство, задатки которого оставались незамеченными с самых первых лет его жизни. Раньше он был целомудренным, как заключенные и матросы, для которых любовь – лишь грязные обжимания в темных углах дорогих притонов. Непоколебимый Тантал помойного пиршества, всеми силами смирился с лишениями из-за нескончаемого потока грязи. Полная нищета и невероятная застенчивость у такого несносного грубияна оберегали его гораздо сильнее, чем сама религия, которая вмешалась, чтобы смягчить его сердце.
У высоколобых мыслителей, которые авторитетно производят анализ всякого религиозного понятия, есть забавное противоречие, заключающееся в их требовании, чтобы христиане, вера которых сопротивляется их зачистке и окислению, были хотя бы святыми. Прежде всего, они хотят непорочности. Они говорят такие внушительные слова, как эти: вы грешите, а стало быть, вы лицемеры. Эта энтимема демонстрирует уверенность во власти и над пальмами, и над кочками в антирелигиозном болоте.
Это было бы еще не слишком глупо, если б речь шла только о том, что мыслящая душа, отданная на растерзание невидимым Пожирателям, ведет очень трудную битву, в которой уместен этот постоянный героизм. В конце концов, это разумная политика, столь же древняя, как и привычка взваливать на чужие плечи непосильную ношу, которую не хочется двигать даже кончиками пальцев.
Но религиозное чувство – это и есть любовная страсть, чего никогда не поймут нынешние просветители, даже если с неба посыплются световые ключи, чтобы отпереть ворота их рассудительности!
Его буйная головушка сорвалась с недосягаемой вершины и, прокатившись по гнилому жнивью, попала в жалкое людское месиво. Чтобы окончательно не отходить от здравого смысла и справедливости, следовало бы учесть его положение.
Любовь овладела Маршенуаром сильнее, чем кем бы то ни было. Его сердце повелевало разумом. Для духовного перехода ему были совершенно не нужны порицающие или хвалебные проповеди, которые так приземленно истолковывают самые самоотверженные порывы. С примитивной непосредственностью животного инстинкта он набросился на Бога, как на добычу, едва тот явил себя.
Казалось, в эту минуту определилось его предназначение, и теперь этого алчущего Страдания настигло внезапное и полномерное осознание собственной эмоциональной силы, доселе неведомой ему самому, окутанной и парящей в зародышевой оболочке. Удивительная жажда человеческой ласки закономерно дополняла нечеловеческую прожорливость его девственного сердца.
Еще не погрузившись в клоаку мимолетных любовных влечений, он вдруг почувствовал готовность вкусить великую любовную тоску. В нем взорвалось всё, что до сей поры сдерживалось страданием и уязвимостью загнанного самолюбия: полное неведение, простодушная стыдливость, чрезмерная доверчивость, лирические порывы, опасное умиление всему на свете, внезапная потребность вдребезги разбить свою душу в страстном приступе призывного ржания. Одним словом, наружу показалась наивная изнанка напыщенного и отсталого херувима. Неизменное расточительство сокровищ ради рокового выплеска удовлетворенной страсти!
Это был хмурый, дурно одетый двадцативосьмилетний эфеб, сердце которого трепыхалось, как мотылек в плафоне фонаря, и чей грозный дух походил на хилый кактусовый цветок, еще созревающий под водянистой оболочкой. И разве могли распутные удовольствия не ухватить такую легкую добычу?
Маршенуар с остывшей совестью предавался исступленной любви на грязных простынях, извергая рвоту на самого себя, подобно тем изможденным отшельникам Древнего Египта, которые по прихоти язвительной плоти были вынуждены тащить свои измученные кости в нечестивые города и затем быстро убегать оттуда, объевшись ужасом.