Дюлорье выкинул удивительный номер. „Не хотите ли Вы взять мои часы? – сказал он мне умирающим голосом. – Вы бы могли сдать их в ломбард и отправить вырученную сумму этому страдальцу“.
Я молча наблюдал, как из его пиджака то и дело высовывались карманные часы. Потом они наконец скрылись, как отверженное раненое сердце. Вся эта сцена происходила на площади Пале-Рояль.
Однако его нелепая жертвенность напомнила мне, что пора бежать. Я поспешил поздравить его с получением ордена Почетного легиона и присужденной ему на днях премии в пять тысяч франков, кротко умоляя его впредь излить свое покровительство на упомянутых мной выдающихся писателей, которым еще никогда не назначались никакие премии. После этих слов он посмотрел на меня глазками запеченной трески и тут же поспешил удалиться. Надеюсь, что я избавлен от него на какое-то время.
Теперь, дорогой мой, можешь плакать сколько хочешь, насколько хватит слез. Когда всё немного успокоится, ты должен поступить так, как я скажу.
Поезжай в Гранд-Шартрёз[20] и попроси пристанища на месяц. Я знаком с благочестивыми подвижниками оттуда, ты можешь доверить им свои мысли и намерения. Если ты им понравишься, они усладят твою жизнь и уж точно не отправят тебя обратно в Париж без денег. Не сомневайся и не раздумывай, я знаю, о чем говорю. Я даже напишу главному настоятелю, чтобы он принял и представил тебя. В этой горной обители твое сердце излечится, и ты сможешь начать борьбу с новой силой, что озадачит многих умников.
Не переживай о своей Веронике. Эта праведная душа, жертвуя собственной жизнью, молится за тебя по восемнадцать часов в день. Ты должен быть польщен, что тебя так неимоверно любят. Ее желание увидеться с тобой чрезвычайно велико, но она понимает, что я желаю тебе только добра, советуя отправиться в Шартрёз.
Обо мне не беспокойся. Я всегда рядом, тебе ли этого не знать? Крепко тебя обнимаю.
Жорж Левердье»
Этот Жорж Левердье, малоизвестный в литературном мире, по сути, был единственным человеком, на которого Маршенуар мог положиться. Скупая судьба даровала ему единственного друга, да и то бедного, словно хотела подгадить свое же благодеяние.
Нужно самому претерпеть нищету, чтобы понять ехидные насмешки над этим изысканным чувством, пораженным беспомощностью. Уже давно бытует издевательская шутка о том, что бедняк ищет утешения в любви, которая у него обычно принимает чудаковатую форму и запал Трималхиона[21]. Еще более невыносима ирония над обычной дружбой. Пожалуй, что самое худшее из зол, самая яростная предвестница ада заключается в ежедневной необходимости уклоняться от взаимопомощи, за которую иногда можно заплатить ценой жизни. Если бы, конечно, эта позорная нищенская жизнь имела хоть какую-то ценность!
Левердье, очаровавшись Маршенуаром, смотрел на него как на человека редчайшего гения, почитал себя его первооткрывателем и проявлял невыразимую самоотверженность. В сравнении с ним он считал себя ничтожеством, и его самоуважение измерялось оказанными Маршенуару услугами.
Он познакомился с ним в 1869 году, четырнадцать лет назад, в ту пору, когда несомненное превосходство его удивительного друга еще находилось в зачаточном состоянии. Но он сумел вырвать его из зарослей химер и предубеждений, которые задерживали его развитие. Как усердный садовод, он осторожно срезал с этой души лишние побеги, держа садовые ножницы дрожащими руками.
Он воспринимал Маршенуара как собственное творение. От природы холодный, бесстрастный, чудаковатый критик обратил свою душу в рабство ради этой медной Галатеи, которая бы быстро наскучила менее разумному Пигмалиону. Жертвуя всем своим существом, он пришел к добровольному безбрачию! Набожность этого приспешника не позволяла ему отступать от самопожертвования, которое благоприятствовало его пророку.
Маршенуар, можно сказать, спас Левердье жизнь во время войны[22]. Они служили в одном партизанском отряде, и в ужасающем отступленческом месиве при Ле-Мане хилый Левердье, измученный усталостью и скрюченный от холода, вполне мог умереть, лежа на снегу среди всеобщего безразличия, если бы не его необычайно сильный товарищ, который пронес его на руках более двух лье, а потом мольбами и угрозами уложил его на какую-то повозку, возничему которой он чуть было не перерезал горло.
Кроме того, Левердье никак не мог оправдаться за то, что не был миллионером. Он корил себя за свою бедность, как за предательство.
– Лично я ненавижу деньги, – говорил он, – но я должен быть золотым мешком в руке Маршенуара. Тогда у меня будет хороший повод, чтобы хотя бы как-то мельтешить в его жизни.