«Миссис Джеймс. Вы любите мужа?»
«Миссис Джеймс. Жаловался ли ваш муж на то, что плавучий дом, именуемый «Грейс», нуждается в серьезном ремонте, не говоря уж о том, что там невероятно сыро? Жаловался ли он, что для вас обоих оказалось весьма сложно, а то и совсем невозможно, возобновить сколько-нибудь нормальные сексуальные отношения, поскольку ваша каюта служила чем-то вроде проходного двора, и через нее постоянно ходили обе ваши дочери, желавшие либо подняться, либо спуститься по трапу? Жаловался ли он, что над головой у вас кто-то постоянно топает, начиная с раннего утра, когда приходит молочник? Вы, конечно, скажете, что молочник давно отказался приносить вам молоко, но это лишь придаст весу моим, приведенным ранее, доказательствам того, что данное судно не только непригодно для проживания, но и небезопасно».
«Я люблю его, люблю страстно. Те пятнадцать месяцев и восемь дней, что он был в отъезде, стали самыми долгими в моей жизни. И я даже сейчас не могу поверить, что между нами все кончено. Вы спросите, почему же я к нему не съезжу? Ну, а почему он сам к нам не приезжает? Он ведь так и не подыскал никакого другого жилища, где мы могли бы жить все вместе. И снимает меблированную комнату где-то на северо-востоке Лондона».
«По адресу: 42 «би» Милвейн-стрит, Стоук Ньюингтон».
«Господи, да разве кто-нибудь слышал о таком месте?»
«Скажите, миссис Джеймс, вы предпринимали попытки съездить туда и повидаться с истцом? Должен еще раз напомнить, что для нас свидетельства из вторых рук абсолютно неприемлемы».
Ну вот, теперь все стало ясно. Она окончательно превратилась в ответчицу или скорее в обвиняемую, хотя, вообще-то, ей следовало бы с самого начала это понять.
«Повторяю свой вопрос. Вы бывали когда-нибудь на Милвейн-стрит, которая, насколько это известно всем нам, вполне подходит для проживания вас и ваших детей?
«Но ведь я прекрасно знаю, что это не так! Разве подобное место может быть подходящим для проживания?»
«Ваш муж проживает там один?»
«Да, я практически уверена в этом».
«Не с другой женщиной?»
«Он никогда ни о какой другой женщине не упоминал».
«В своих письмах?»
«Письма писать он никогда особенно не любил».
«Однако вы пишете ему каждый день. Не слишком ли это часто?»
«Возможно, я веду себя не совсем правильно. Но ведь все знают, как женщины любят писать письма!»
Она уже почти кричала, вызывая неодобрение и даже неприязнь членов суда.
«Я всего лишь хочу, чтобы он чуточку уступил! Чтобы похвалил меня за то, что я нашла такой дом, где мы можем жить все вместе!»
«Вы слишком зависимы от похвал, миссис Джеймс».
«Нет, ваша честь. Все дело в том, кто меня похвалил».
«Скажите, можно ли вас назвать «упрямой сукой»?» А вот это, пожалуй, заговорило уже ее собственное сознание. Раньше она никогда упрямством не отличалась, и, если честно, странно было бы объяснять именно им ее неуклюжие попытки сохранить «Грейс». В относительно спокойные периоды она и сама понимала, отчего Эдвард, по природе будучи великодушным и щедрым, все же не нашел в себе сил уступить. Впрочем, он вообще не привык ни в чем-то уступать, ни что-то отдавать. У них в семье, похоже, вообще не было принято обмениваться подарками – вещь для Ненны почти непостижимая, поскольку в ее детстве подарки составляли значительную часть жизни; подарки, извинения, прощения, утешения, примирения – любые знаки любви и внимания они каждый раз вручали друг другу в ярких красочных обертках. А вот Эдвард о подобных вещах понятия не имел и не знал, что столь простым образом можно выразить самые глубокие чувства. Ему, впрочем, и покупки-то не особенно удавались. Например, когда родилась Марта, до него внезапно дошло, что неплохо было бы принести жене цветы, однако он не учел тот простой факт, что если среди зимы покупаешь азалии, а потом еще довольно долго везешь их на автобусе и несешь по промерзшим улицам, то они попросту замерзнут и скукожатся раньше, чем ты доберешься до больницы.
По поводу загубленных азалий Ненна тогда не сказала ему ни слова. Зато над ним вволю посмеялись другие молодые матери, ее соседки по палате. Это было в 1951 году, и в их палате сразу двое новорожденных получили имя Фестиваль[26].
«Прошу вашего внимания, миссис Джеймс, не отвлекайтесь».
Первым реальным доказательством проблем в семье в ее случае послужила весьма болезненная ссора, подробности которой ей пришлось выложить перед судом. Из панамского города Эдвард вернулся, не скопив в результате работы на строительной фирме практически ничего, но тогда Ненна, пожалуй, и не ждала, что он привезет какие-то сбережения. Если бы ему и впрямь удалось что-то скопить, то для этого он наверняка был бы вынужден изменить самому себе, а значит, вряд ли вернулся бы к ней тем самым человеком, которого она так любила. И потом у них, в конце концов, уже имелась «Грейс». Ненна, которой всегда было свойственно надеяться на лучшее, собиралась попросить мать Эдварда ненадолго взять к себе Марту и Тильду, чтобы они с мужем хотя бы какое-то время побыли вдвоем. Тогда они задраили бы на «Грейс» все люки и при желании могли бы не вылезать из постели хоть все двадцать четыре часа в сутки.
26
Festival of Britain, «Фестиваль Британии» – Британская юбилейная выставка в Лондоне в 1951–1952 гг. в ознаменование столетия «Великой выставки» 1851 года.