— Черт, да уже июль.
— Знаю, и мне страшно.
— Почему?
— Я ведь рассказывала, как его любила, Берни.
— Вот и замечательно, добивайся своего.
— Я в прошлый раз добилась. Только еще хуже стало.
— Ну и что? Он же вернулся?
— Да, но не развелся.
— Ты разве по мне не видишь, развод — дело долгое.
— Знаю, но я не знаю, что он намерен делать.
— Так подожди и выясни. В постели-то он как?
— Очень и очень.
— Тогда плюнь на все, после разберешься. Надолго он?
— На два дня.
— Значит, пусть у тебя будет два хороших дня. Чтобы до следующего раза хватило.
— Посмотрим, как дело пойдет. Извини, что я тебя бросаю. Сама тебя праздновать вытащу, когда он уедет.
— Ладно, пока, я ушла.
Она позвонила Робин, но той не оказалось дома. Бернадин не слишком расстроилась. У Глории ответил Тарик, сообщил, что мать на очередном заседании комитета и не вернется раньше девяти. Сейчас без пятнадцати семь, и если идти, то уже пора. А куда? Большинство заведений, куда они иногда ходили с Джоном, позакрывались, что в Финиксе не удивительно. Как только появляется место, где черные могли бы хорошо провести время, пообщаться среди своих, через пару месяцев непременно что-нибудь случится и его закроют. Потом откроется новое, и опять та же история. Но Бернадин решила, что сегодня ей все равно, увидит она черные лица или нет. Ей нужно уйти из этого проклятого дома.
Она приняла душ, накрасилась, примерила розовую блузку и синий шелковый брючный костюм. Придирчиво осмотрев себя в зеркало, поняла, что выглядит слишком скучно, и принялась рыться в шкафу в поисках чего-нибудь поживее. И нашла — белое льняное платье без рукавов и с низким вырезом. То, что надо.
В конце концов она очутилась в ресторане „Скоттсдейл Принцесс" — пансионата, расположенного на живописных полях для гольфа, — но было уже темно и ничего не видно. Она, в сущности, сюда не собиралась, но это место оказалось ближе всего от дома. Бернадин села за столик у окна и огляделась. Только пожилые люди. Женщины с идеально уложенными серебряными или белоснежными волосами. А столько искусственных бриллиантов и прочего мишурного блеска Бернадин не видела с прошлой новогодней вечеринки. Они, наверное, собирались куда-нибудь пойти попозже, подумала она, потягивая земляничный коктейль „дайкири". Подошел официант, и она заказала грудинку, картофель в сметане и зеленые бобы с миндалем, хотя есть не хотела. Размешала соломинкой взбитые сливки и вдруг подумала: глупо. Тот еще праздник. Что она доказывает, кому? Вот сидит тут, а кому до нее дело? Кто знает, что сегодня она развелась? Никто, а тогда какой смысл? Она подозвала официанта и попросила узнать, не поздно ли еще отменить заказ. Оказалось, поздно. Бернадин сказала, что ей все равно, расплатилась и ушла.
Но домой ехать не хотелось. Не зная, куда направиться дальше, она просто поехала вниз по улице и свернула на перекрестке. Отель „Риц-Карлтон", роскошное здание в европейском стиле, казался розовым от заливавших его огней. Бернадин остановила машину.
— Хотите у нас остановиться? — спросил служащий на стоянке.
— Возможно, — ответила Бернадин, выходя из машины.
— Добро пожаловать. У нас наверняка есть свободные места. Межсезонье, знаете ли.
И вот Бернадин стояла в номере люкс, на седьмом этаже с видом на город. Старинная мебель, все оттенки голубого; портьеры, покрывала, занавеси кровати — все разного рисунка, очень красиво. Вот это уже ближе. Бернадин открыла буфетик — полно всяких вкусностей и даже калифорнийские вина. Но она решила спуститься в бар. Еще довольно рано, и, раз уж она сюда попала, нечего сидеть в номере.
Найдя свободное место у стойки в красивом, темных тонов, зале, она снова заказала „дайкири". Пианист играл что-то классическое, и хотя подобная музыка мало подходила к ее настроению, но не уходить же из-за этого. Она посмотрела в зал. Белые в основном.
— Здесь не занято?
Обернувшись, Бернадин с удивлением увидела рядом с собой высокого, приятного черного мужчину в темном костюме, примерно одних с ней лет.
— Нет, не занято, — ответила она и несколько смутилась: вот сидит одна, в баре, не дай Бог, еще подумают, что это ее постоянное занятие. Она надеялась, что он больше не станет с ней разговаривать, — у нее не было желания выслушивать истории из чьей-то жизни или вести светскую беседу с незнакомым человеком, каким бы он интересным не был. К мысли, что она больше не замужем, надо привыкнуть, и один вечер тут ничего не решит.
— Меня зовут Джеймс Уилер. Как поживаете?
— Прекрасно, просто прекрасно.
— А как вас зовут?
— Бернадин Харрис, — ответила она, стараясь не отрывать глаз от бокала.
Он протянул руку, и ей пришлось подать свою. Рука у него оказалась сильная И горячая. Тепло перелилось в ее ладонь, и словно ток побежал по ее руке прямо в мозг, растекаясь по всему телу. Она не поняла, что произошло, такого с ней никогда раньше не бывало. Она отпустила его руку. Пахнуло чем-то чуть сладковатым, терпким, как металл, и в то же время успокаивающе мягким. Его запах.
— А откуда вы? — спросил она.
— Кто, я?
Он улыбнулся. Бернадин заметила обручальное кольцо на левой руке[10] и успокоилась.
Такой ухоженый, наверное, адвокат, а может быть, работает в рекламе.
— Я здесь, в Скоттсдейле живу, — ответила она.
— И остановилась в этом отеле? — удивился он.
— Да.
— Вот оно что. — Он провел рукой по волосам.
— Что?
— Я, кажется, лезу не в свое дело. Простите.
— Ничего, — сказала Бернадин, отпивая очередной глоток. Что говорить дальше, она не знала. Похоже, у него разговорчивое настроение, а она выпила только половину коктейля, так что не встанешь и не уйдешь — глупо бы выглядело. А кроме того, неизвестно почему, но она теперь и сама не отказалась бы поболтать. — Я только что прошла через развод. Сегодня. Вот и праздную, — объявила она.
— Что ж, поздравляю. Если это уместно.
— Вполне.
— А как долго вы были замужем?
— Одиннадцать лет.
— Ого! — воскликнул он и отхлебнул пива.
— А вы? — кивнула она на обручальное кольцо.
— Пять.
— Счастливы?
— Был когда-то.
— А где вы живете?
— В Вирджинии, совсем по соседству с округом Колумбия.
— А в Финиксе вы по делам?
— Да. Изучаю обстоятельства дела, над которым работаю. Я адвокат по гражданским делам.
— Надолго к нам? — Бернадин поверить не могла, что окажется такой любопытной. Два коктейля, видно, все-таки многовато.
— Я здесь уже четыре дня. Завтра уезжаю.
— А город посмотрели?
— Городок, хотите сказать? — Он широко улыбнулся.
Улыбка у него была сногсшибательная. Очень сексуальная, если быть точной. А усы, с ума сойти, даже в полумраке бара видно, до чего хороши. И эти густые брови, и губы, такие сочные, а двигается он словно все суставы смазаны. Да нет, это ей кажется, из-за выпитого. Еще никогда ее не возбуждал совершенно незнакомый человек, и ей стало вдруг очень неловко от собственных мыслей. С Джоном, даже когда они первый раз встретились, она такого не испытывала. И ни с кем другим тоже.
— Вы правы, — сказала она, пытаясь думать о его словах, а не о нем самом. — Хотя в Финиксе и живет миллион человек, большим городом его не назовешь.
— Я посмотрел достаточно, чтобы понять, что жить мне здесь не захочется. Слишком жарко, и потом, что здесь делать?
— Нечего.
— Сказать честно, вы — лучшее, что я видел за эти четыре дня.
— Спасибо. — Бернадин подумала, что, будь она белой, непременно залилась бы краской.
— Итак, вот и весь ваш праздник? — спросил он.
— Похоже, что так.
— Но вы ведь не одна празднуете?
— Вот теперь вы рядом сидите, — сказала она и готова была язык проглотить. Что это с ней? Флиртует? Или решила выставить себя полной дурой?
— Действительно, — улыбнулся он. — Надеюсь, не возражаете?
— Пока нет.
Он рассмеялся и предложил пересесть к столику, где посветлее. Бернадин встала, оставив коктейль на стойке.
— Заказать вам еще? — спросил Джеймс.
— Нет, спасибо. Разве что немного джина с тоником.
Джеймс заказал две порции и вернулся за столик. В последовавшие за этим три часа они узнали друг о друге больше, чем иные узнают за всю жизнь. Зачем ей эти сведения и что с ними делать, Бернадин не знала. Оказалось, Джеймсу тридцать семь, он женат на белой, что почему-то сегодня Бернадин не задело, жене тридцать два, и у нее редкая форма рака молочной железы. За этот год ее шесть раз клали в больницу. Слушая его, Бернадин ни минуты не сомневалась, что он говорит правду. Такое не выдумывают. Детей у них нет, жена не хотела, с чего и начались конфликты. Три года назад она заметила на груди большую гематому; взяться ей было неоткуда, она нигде не ударялась. Когда сделали анализ, оказалось — рак, причем в форме, при которой не спасает даже удаление груди. Еще до болезни жены они собирались развестись, но не мог же он оставить ее в таком состоянии. Дома у них стоял кислородный аппарат, а последний год она в прямом смысле жила на морфии. Теперь они просто ждут конца. Джеймс сказал, что совершенно выжат. Видеть ее страдания — самое страшное, что ему довелось пережить.
Бернадин рассказала ему о Джоне, с начала до конца, даже о таблетках, Джеймс назвал ее мужественной женщиной: одна воспитывает двоих детей, работает целыми днями. Даже чтобы прийти сюда, как она сделала сегодня, чтобы отпраздновать свою свободу, тоже нужно обладать определенной долей смелости. Он сказал, что видел, как она приехала, и признался, что очень надеялся, что не на свидание. И очень боялся, что она не спустится в бар. Но она пришла.
И ещё он сказал, что Джон — дурак, как и многие ему подобные.
— Мы слишком многое принимаем, как само собой разумеющееся, а не следовало бы. Мы обижаем тех, кого всеми силами должны были бы оберегать, раним тех, кто нас любит, а потом удивляемся, почему у нас получается не жизнь, а бардак, извини за грубое слово.
— Не стоит извиняться. Я совершенно согласна.
Интересно, но Бернадин соглашалась практически со всем, что говорил Джеймс. И с каждым словом он нравился ей все больше и больше. Бернадин удивлялась, как мужчинам удается вовремя сказать то, что нужно, и почему они от этого становятся еще привлекательнее. Как это они умеют двигаться, смотреть на тебя по-особому, и вот ты уже только о нем и думаешь. У Джеймса получалось все, и даже больше. Давно она не встречала человека имевшего собственную точку зрения по стольким вопросам. Она готова была сидеть и слушать его всю ночь.
— Давай вместе отпразднуем твою новую свободу? — Он держал ее руки в своих, и ей не хотелось, чтобы он их отпустил.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она.
— Можно задать тебе вопрос? У тебя никогда не было желания сделать что-то подобное?
— Что?
— Встретить кого-то, кто так тебе понравится, что не захочешь терять время на условности и притворство, а захочется просто быть с этим человеком и так сильно, что махнешь на все рукой и скажешь: пусть, а потом будь что будет.
Черт, звучит хорошо, подумала Бернадин. Даже и сравнивать нельзя с ее интрижкой с Гербертом. С Гербертом они не разговаривали: секс и все.
— Знаешь, я так долго была замужем, что подобное мне и в голову не приходило, — призналась она.
— Позволь мне стать твоей защитой и опорой сегодня, — попросил он и заглянул ей в глаза. Очень серьезно.
— Да ты меня уже поддержал, своим разговором. Но, честно сказать, я бы рискнула, — сказала и тут же занервничала. Хотя почему, собственно? Нет, она должна узнать, каково это, и узнает, прежде чем опять начнет полностью соображать и передумает.
Джеймс помог ей выйти из-за стола, отошел к бару расплатиться, обернулся, снова посмотрел ей в глаза. „Вот так дела", — подумала Бернадин. Она смотрела на него не отрываясь. Какие плечи, дух захватывает. Ей безумно захотелось оказаться в этих сильных руках. Когда Джеймс обнял ее за плечи, по телу снова пробежал ток.
Они поднялись в лифте на ее этаж. Бернадин так нервничала, что никак не могла вставить ключ в замок. Понимая, что с ней творится, Джеймс взял у нее ключ и сказал:
— Успокойся, все хорошо. Давай я.
Она прижалась спиной к его груди. Ей хотелось упасть, чтобы он подхватил ее и понес, но она словно окаменела. Дверь открылась, из комнаты им в лицо дунул прохладный ветер. Бернадин положила сумочку на кровать и подошла к окну. Вот он здесь, а она не знает, что делать дальше. Страшно подойти сразу слишком близко. Но Джеймс сам подошел к ней и стал рядом. Они смотрели на залитый огнями город, и Бернадин подумала что такого она даже в мечтах не представляла.
— Как ты? — тихо спросил он.
— Страшно.
— Я знаю. Совершенно очевидно, что с тобой в жизни ничего похожего не случалось.
— Ты прав.
— Мне это нравится. Не передумала?
— Я много о чем передумала.
— Если тебя это утешит, со мной такое тоже впервые.
— Неужели?
— Правда. И это всего лишь временное решение постоянной проблемы, от которой не уйти. — Джеймс нагнулся, целуя ее волосы, щеки, обнаженные плечи. Напряжение исчезло. — Знаю, звучит банально, но мне кажется, я знал тебя всю свою жизнь, — сказал он и поцеловал ее в губы. — И знаешь еще что?
Бернадин его почти не слышала. Как хорошо…
— Что? — произнесла она наконец.
— У меня уже полгода никого не было.
Это она расслышала.
— Вот в это я не верю.
— Это правда.
— И почему?
Он не ответил.
— Я хочу, чтобы сегодня ты почувствовала себя самой прекрасной женщиной на свете, — сказал он и снова поцеловал ее.
Бернадин посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Хорошо. Так хорошо, что она глубоко вздохнула, взглянула на стоящего перед ней мужчину и успокоилась. В конце концов она уже не замужем. У нее в сумочке предохранительное средство. Она взрослая женщина и вольна делать все, что захочет. Разве нет? Разве сердце уже не сказало „да"? Откуда же тогда все ее сомнения? Откуда мысли, что она не должна здесь находиться, что то, что она делает, — низко и грязно, и вообще такое простительно в двадцать, но никак не после тридцати. Но она истосковалась по настоящему чувству, по настоящей нежности, и ей нужен был настоящий мужчина. Она хотела, чтобы Джеймс обнял ее. Она хотела, чтобы он снова и снова повторял ей: „Ты прекрасна", пока она в это не поверит. Она хотела, чтобы он сказал ей, что все еще у нее наладится. И хотела, чтобы это сбылось.
Джеймс сказал, что уже десять лет не обнимал и не целовал черную женщину. Первый раз за десять лет он разговаривает с женщиной открыто, не стараясь казаться иным, чем он был. Сказал, что благодарен судьбе за их встречу. Он обнял Бернадин так сильно и нежно, что она заплакала. И он сказал: „Поплачь", и она плакала, и ей было хорошо.
Так они стояли у огромного окна, пока оба не нашли в себе силы дать друг другу утешение иного рода. К рассвету следующего утра Джеймс Уилер и Бернадин Харрис полюбили друг друга. Оба понимали, что это утешение лишь временное. Джеймс благодарил Бернадин за то, что она утешила его боль, за то, что доверилась ему, что была с ним честна, был благодарен за все и особенно, сказал он, прощаясь, за то, что она вернула ему веру в женщин его расы. Он уехал.
Бернадин оплатила свой номер, села в свой „Черроки" и поехала домой. Дома она уселась на диван, потянулась было по привычке за сигаретой, но ни нужды, ни желания курить не было, и она не стала. Улыбаясь, она снова и снова переживала прошедшую ночь и думала, что пусть даже они никогда больше не встретятся, пусть она никогда его больше не увидит. Неважно. Она снова почувствовала себя живой.
10
В Америке, как и во многих других странах, женатые люди носят обручальное кольцо на левой руке.