21
Тот же самый луч воскресного январского солнца скользнул между занавесками одного из окон старого «сталинского» дома (на перекрестке проспекта Баграмяна и Московской улицы) и, пробежав по пыльному ковру и грязному паркету, перекинулся на диван-кровать, прополз по простыне в цветочках и, поднявшись чуть выше, вспрыгнул на подушку и горячей волной накрыл глаза молодой женщины. Сердце Мэрико забилось быстрее, и она проснулась. Солнце поднялось еще выше, и луч исчез из комнаты, где опять стало так же полутемно, как раньше. Мэрико не хотелось вставать с постели, которая согрелась только к утру (мама, вай, мама, упустившая из виду, что Эпоха Страшных Зим уже закончилась, и на всем экономила!), есть тоже не хотелось, не хотелось даже кофе. Слышно было, как мама (вай, мама!) возится на кухне и напевает: «Ciao, bombino, sorry!» – должно быть, песенку своей молодости. А потом вдруг:
– Мэрико, вставай, уже поздно!
Мэрико решила не отвечать, притвориться «спящей красавицей», но от мамы не так уж легко было отвязаться. Спустя десять минут Маргарита, словно торпеда, ворвалась в комнату. В одной руке у нее была сигарета, в другой – половник.
– Мэрико, ты не слышишь?! Я говорю, уже поздно, пора вставать!
Притворяться больше не имело смысла, и Мэрико застонала:
– Ну, мама, что такое?! Я хочу спать. Сегодня же воскресенье!
– Но уже десять часов!
– Ну и что? Воскресенье!
– Вставай, ахчикс[59]. Нужно пропылесосить твой ковер, помыть паркет… Хочешь? Бутербродики сделаю, с чаиком съешь…
– Вай, мама! Мне скоро двадцать пять! А ты все «бутербродики», «чаик», «сокик»… Встаю, ладно! – И Мэрико села в кровати.
– Вставай сейчас! – сказала подозрительная Маргарита. – Знаю я тебя: уйду, ты снова ляжешь.
– Мама!
Все еще не старая тикин Маргарита Маноян, прекрасный переводчик, знаток английского, в конце концов, дочка великого Ара Манояна, вышла из комнаты (Ciao, bombino, sorry! Та-дам-та-дам, та-дам-тадам…). А Мэрико встала на коврик у кровати и посмотрела в окно. Голова звенела после вчерашней попойки, подташнивало, и Мэрико грязно выругалась. Вообще, ей нравилось материться – делала она, впрочем, это только в уме или шепотом – Мэрико чувствовала себя при этом сильнее и увереннее. Теперь она выругалась снова, ощутив не только звон в голове, но и страшную сверлящую боль в правой передней части темени. «Будет опять мигрень, – подумала она. – Мигрень с похмельем! – И добавила по-русски: – Пиздец!»
Мэрико попыталась вспомнить вчерашний вечер, медленно, с трудом выковыривая из отравленной водкой памяти осколки событий, но были сплошные провалы, и картинка не складывалась в одно целое. Ну, да, опять с Джеммой выпивала. Потом пришел Джеммин бывший жених, Арташ, что-то кричал, потом Мэрико приставала к нему. Далее Мэрико вспомнила, как Джемма и Арташ ее усаживали (не без борьбы) в такси, назвали таксисту ее домашний адрес, и она поехала, пыталась соблазнить этого самого таксиста, потом опять был провал до утра…
За окном светило солнце, лежал выпавший ночью снег, почти не видно было людей, и было тихо, очень тихо… Она оделась (голая спала!) и вышла из своей комнаты с голубыми обоями и письменным столом. В прихожей мама надевала пальто, а потом напялила на голову свою странную вязаную шапку.
– Куда это ты собралась?
– Как куда? За хлебом, конечно. Хоть и воскресенье, но надо же вовремя купить хлеб!
– Понятно. Знаешь, мамуля, у тебя довольно-таки нелепый прикид в этой шапке, тебе не кажется?
– Вот еще! – фыркнула Маргарита. – Бутербродики на столе. Воду для чаика вскипятила. Знаешь, какая ты худая?
– Вай, мама, не надо!
– Все, я пошла. Вернусь не скоро. Может, загляну на Вернисаж. А вдруг дедушкин самовар купили.
– Хорошо, – сказала Мэрико уже из уборной.
Уборная была самым холодным местом в квартире, и Мэрико вспомнила, как отец всегда говорил ей и Маргарите: «Не отморозьте задницы!» Мэрико считала своего отца вульгарным, называла его не иначе как по имени (вместо «папа») и радовалась, что Гарик уехал в Москву на заработки – как говорят в Армении, уехал на хопан[60]: «Хоть деньги посылает каждый месяц, и то хорошо!»
– Если твой Гарик нам посылает эти деньги, ты представляешь, сколько он на самом деле зарабатывает? А ты все экономишь и экономишь! Мы так перемерзнем! – сказала Мэрико недавно матери.
В ответ Маргарита лишь тихо произнесла:
– Как он без нас, бедненький!
– Ты его не очень-то жалей! Небось нашел себе там какую-нибудь русскую красавицу-блондинку с ножками от ушей и моложе тебя.
60
Изначально означает «целина». «Хопанить» – ехать на заработки. Хопанчи – гастарбайтеры (