Маргарита обиделась и весь день не разговаривала с дочерью, хотя Мэрико не так уж и была не права: Гарик действительно нашел себе в Москве «блондинку с ножками от ушей», и ее звали Надя.
Տէր, ողորմեա՛.
Принимая в то солнечное воскресное утро последнего январского дня 2007 года душ, стоя под почти кипящими струями воды, Мэрико почему-то вдруг разрыдалась, и ее стошнило прямо себе на ноги. Ей вдруг стало очень жалко себя тогда, и сквозь слезы, растворяемые горячей водой, она повторяла одно и тоже:
– Боз![61] Боз Мэрико!
Позавтракав, Мэрико отпечатала на маминой пишущей машинке «Erika»: «Ушла к Джемме. Пылесос откладывается на неделю. Твоя М.», оделась и вышла из дома. Несмотря на ослепительно-яркое солнце, снег и не думал таять, но Мэрико не чувствовала холода. Она перешла площадь Оперы, прошла мимо Лебединого озера, потом пошла по улице Туманяна, все время напевая про себя: «Ciao, bombino, sorry!» Дойдя до конца улицы, она свернула во двор и удивилась количеству полицейских машин перед домом, где жила Джемма. Вошла в подъезд и замерла. Сверху доносились голоса, какая-то женщина кричала. Выйдя из оцепенения, Мэрико побежала по крутым лестницам здания вверх. Перед дверью Джеммы было много людей, сама же дверь – распахнута настежь. Мэри вошла…
Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛. Տէր, ողորմեա՛.
На полу, в центре единственной в квартире комнаты лежала Джемма («Очень мертвая», – как подумала Мэрико), а вокруг ходили мужчины в штатском и двое – в полицейской форме.
– Кто вы? – спросил толстый полицейский.
– Я… мы подруги. Мы были подругами!
– Ваша подруга мертва.
– Ее… убили?
– Нет. Предположительно захлебнулась собственной рвотой. Она была очень пьяна. Ну, это еще предварительно. Вскрытие покажет точно. – Полицейский внимательно посмотрел на Мэрико. – Вы вместе выпивали?
– Да…
– Где вы работаете?
– Я не работаю. Раньше работала в университете. Доцент…
– Вы можете пообещать, что в течение недели не покинете пределы Еревана? – спросил худой полицейский, плотоядно разглядывая Мэрико.
– Да…
– Подпишите здесь.
– Да…
– Вы свободны.
И Мэрико ушла. По улице Туманяна, потом мимо Лебединого озера, через площадь Оперы… Перед тем как подняться к себе на четвертый этаж «сталинского» дома на перекрестке Московской улицы и проспекта Баграмяна, Мэрико полузамерзшей рукой достала из кармана полусдохший мобильник и позвонила Араму Назаряну:
– Ты где? Я? Я поднимаюсь домой. Заезжай за мной, пожалуйста. Нет. Не в порядке. Джемма умерла… Жду.
Здесь, в Ереване Арам Назарян, которому уже в 2007-м было пятьдесят («АН-50»), и познакомился полтора года назад с Мэрико, внучкой писателя Ара Манояна, дочкой его школьного и институтского друга Гарика. Случился бурный роман, даже поговаривали о свадьбе, но потом что-то пошло не так, как говорится, и они теперь лишь изредка встречались.
В тот день, когда Джемма умерла, Мэрико поняла, что не в силах будет весь день оставаться с матерью, Маргаритой, в тысячный раз слушая ее прокуренное «Ciao, bombino, sorry!»[62], и позвонила ему. Арам действительно был нужен ей. Она даже подумала о том, чтоб сделать «предложение» Араму. Ведь инициатором разрыва два года назад была именно она, а значит, вполне спокойно может стать и инициатором возобновления отношений. И плевать, что Гарику, ее отцу, который был родом из Дзорка, Арам, который тоже, как известно, был родом оттуда, совсем не нравился. Гарик говорил, что знает родителей Арама и самого Арама:
– Ват мардик ен, ахчикс[63].
Мэрико вдруг почувствовала себя мертвой. Она ждала, когда прилетит ее АН, она вдруг очень пожалела, что дома нет мамы (пускай даже со своей песней «Ciao, bombino, sorry!»).
Но вот АН прилетел. АН утешил. АН был очень чуток и даже нежен. А когда АН ушел, Мэрико поняла, что АН – этот вечный холостяк с обворожительной улыбкой – никогда на ней не женится. Впрочем, она, как известно, ошиблась. Просто каким-то особым безошибочным женским чутьем Мэрико догадалась: у АН с Джеммой что-то было: они ведь вместе работали. И ей, как всегда, когда она жалела самое себя, захотелось в детство. Хотя, кажется, и в детстве было одиноко, не так ли? Пожалуй, всегда было одиноко. Хотелось в детство из-за старушки с первого этажа, и не хотелось, потому что была первая любовь. Мэрико помнила десятый класс и тот день в десятом этом классе, почему-то отпечатавшийся в памяти. Когда ж это было-то? В 97-м? 98-м?
День был пасмурный, и, что самое отвратительное, было холодно. Осень давно кончилась, но зима еще не наступила, и потому была пустота: на деревьях и в воздухе было пусто, как на душе, когда кто-нибудь умирает. Казалось, что вот-вот пойдет снег, да и в воздухе пахло снегом, но почему-то пошел дождь, совсем ненужный и холодный. Дождь явно ошибся.