Докурив сигарету, он встал и направился в сторону Оперы. Теперь он держал путь уже домой.
Дома? Что дома! Дома он поел, потом сел перед телевизором и стал смотреть на экран. Тагуи была все еще красивой женщиной, нашедшей смысл жизни в своей работе и в сыне. А мужу, которого она действительно любила, она была уже не нужна. Конечно же, нашлись добрые люди, которые ей все рассказали про Лилит. Теперь она сидела рядом с ним и читала один из тех модных в то время детективов, что стряпали в огромном количестве солидные российские издания и которые нет-нет да просачивались в Армению через перекупщиковспекулянтов. Тагуи отложила книгу только тогда, когда началась по телевизору передача «Жди меня». Тогда человек, ее муж (вот человек!), писатель Ваге Саакян и спросил или, точнее сказать, выдавил из себя:
– Что нового?
– Да ничего, Ваге. Что могло случиться? – ответила Тагуи.
Пообедав – в одиночестве, на кухне, включив только радио, – Ваге вышел на балкон покурить. Уже становилось темно. Он курил и смотрел, как внизу проезжают автомобили, проходят люди, и, кажется, ни о чем не думал. Небо было уже черное, и только на западе еще оставалась светлая полоса облаков, освещенных недавно закатившимся солнцем. Потом Ваге пошел в спальню, лег на кровать и заснул… Он спал тогда, когда сын позвал его; спал тогда, когда Тагуи, посмотрев все возможные программы по телевизору, пришла и легла рядом с ним; он спал и тогда, когда она, дочитав до конца свой очередной детектив, потушила свет и заснула. Все это время Ваге спал.
А когда проснулся посреди ночи, ему вдруг показалось, что он умирает… Он знал, что давно умер, умер для внешнего мира, умер для знакомых семьи… но теперь он почувствовал, как умирает внутренне… Он уже знал наверняка, что больше ничего не напишет. Как Грант когда-то. И он прошел в кабинет, достал лист бумаги, закурил и стал писать:
«Царица[73]! Нашу совместную жизнь с большой натяжкой можно назвать совместной… Я все знаю, я знаю, как тебе было тяжело… Ты прочтешь это письмо и все поймешь. Поймешь, почему я был такой и – самое главное! – поймешь, почему я поступаю теперь именно так…»
Закончив писать довольно-таки длинное письмо словами «Прощай! Береги сына. И передай ему эту тетрадку. Я здесь писал ему о нем… Твой (прости!) Ваге…», он встал, выключил свет и пошел на балкон. Дул легкий предутренний ветерок, и, кажется, нечто светлое уже стало проглядываться там, на востоке. Он выкурил до самого фильтра сигарету и бросил окурок… Окурок, описав длинную дугу, упал все же не на газон с появившейся недавно зеленой травой, а прямо на асфальт, рядом с колесами бордового новенького соседского «мерседеса». Горел еще несколько секунд, потом потух. Ваге оделся потеплее и ушел. В свою съемную квартиру на улице Тиграна Великого. И больше никогда не возвращался. Только однажды, в последний февральский день 2008 года.
30
Утром ты проснулся от странного чувства, словно кровь в твоих жилах стала течь быстрее, и было какое-то волнение, и ты позвал меня – я сегодня пришел к вам с мамой рано-рано утром, – и я помог тебе одеться и усадил на твой Трон с черными колесами. На нем ты поехал в ванную и умылся, а потом позавтракал на кухне: мама испекла пирожки с картошкой. Ты очень любишь пирожки с картошкой и жалеешь, что мама в последнее время их не часто готовит.
Ты теперь открываешь окно – все равно уже не холодно, – и ветер сразу ударяет тебя по лицу, и у тебя захватывает дух. Ты почему-то смеешься. Тебе нравится, что ветер треплет твои волосы, и тебе нравится еще, что пешеходы на улице тоже улыбаются ветру; наверное, у них от него тоже захватывает дух.