Алексей Максимович Горький познакомился с этой рецензией и счел необходимым написать Александру Сергеевичу:
«Тов. Щербакову.
Ваше письмо Авдеенке, дорогой мой товарищ, я прочитал с чувством глубокого удовлетворения, с радостью. Вы написали деловитую, убедительную рецензию в хорошем, подлинно литературном тоне. Это возбуждает у меня крепкую надежду на то, что молодая наша литература найдет, в лице Вашем, крепкого, толкового, заботливого руководителя. Вы понимаете, как необходим такой руководитель, партиец-большевик, Вы видите, что критика наша все еще не учитель… И дружески отмечая правильность взятой Вами линии, я нимало не боюсь „захвалить“ Вас, „испортить“».[74]
Когда ЦК ВКП(б) назначил А. С. Щербакова заведующим культпросветотделом ЦК партии, без освобождения от обязанностей секретаря Союза писателей, Алексей Максимович писал ему: «Дорогой Александр Сергеевич — не скрою, очень удручен Вашим назначением в Культпроп. Конечно — дело необходимое, с литературой тесно соприкасается и давно требует энергичных работников, — людей, которые имеют определенное представление о социалистической культуре, о методах ее развития. Но боюсь, что новая, сложная работа отнимет у Союза писателей две трети, а то и всю Вашу энергию. В Союзе Вы оказались на месте, быстро приобрели авторитет культурного руководителя и друга дела… То, что Вы не совсем уходите из Союза, несколько утешает меня… И — все-таки — тревожно».[75]
Понятно, что писатели и поэты знали Александра Сергеевича, дорожили его мнением и шли к нему. Мне пришлось быть свидетелем его разговоров с А. А. Фадеевым, К. М. Симоновым, И. Г. Эренбургом, М. А. Шолоховым и многими другими литераторами.
Как-то раз в приемной Александра Сергеевича я встретил А. А. Фадеева, возглавлявшего многие годы Союз писателей СССР. Он стоял озабоченный, держа в руках сигнальный экземпляр толстого журнала — то ли «Знамени», то ли «Нового мира», что, впрочем, не так уж существенно. Мы поздоровались. Александр Александрович рассказал о последней поездке на фронт, о встречах с фронтовыми журналистами, а затем, заметив, что я с любопытством смотрю на журнал, сказал:
— Что ни говорите — удивительных способностей этот человек! Здесь примерно триста страниц. Находилось все это у Александра Сергеевича не более двух часов, а замечаний — и очень существенных! — он сделал столько, что впору весь номер переверстывать… И это после того, как редакция вычитала и все проверила.
Хочется сказать хотя бы несколько слов о А. А. Фадееве. Он выезжал в действующую армию и с автоматом на шее лазил по окопам и ходам сообщения переднего края. Возвращаясь, часто рассказывал нам о работниках печати того фронта, где был.
Нередко А. С. Щербаков расспрашивал А. А. Фадеева, над чем работают писатели, что появится в печати в ближайшее время. Однажды, когда речь зашла о поэзии, он сказал, что ему понравились «Ленинградцы, дети мои!» Джамбула и «Слово о 28 гвардейцах» Николая Тихонова.
Как-то Александр Сергеевич спросил меня:
— А что вам известно о Шолохове, где он?
Признаться, ничего вразумительного на этот счет я ответить не мог.
— Я вас очень прошу, поинтересуйтесь, пожалуйста, где он и что с ним.
М. А. Шолохов в первые дни войны послал телеграмму Наркому обороны, в которой сообщал, что в любой момент готов стать в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии и до последней капли крови защищать социалистическую Родину. В июле 1941 года он появился в Москве и вскоре опубликовал в «Красной звезде» очерк «В казачьих колхозах», в котором шла речь о мирном хлеборобском труде, но автор отражал глубокую заботу своих односельчан о судьбе Родины. Настроение колхозников убедительно отразил восьмидесятитрехлетний казак Исай Маркович Евлантьев: «Дед мой с Наполеоном воевал и мне, мальчишке, бывало, рассказывал. Перед тем как войной на нас идтить, собрал Наполеон ясным днем в чистом поле своих мюратов и генералов и говорит: „Думаю Россию покорить, что вы на это скажете, господа генералы?“ А те в один голос: „Никак невозможно, ваше императорское величество, держава дюже серьезная, не покорим“. Наполеон на небо указывает, спрашивает: „Видите на небе звезду?“ „Нет, — говорят, — не видим, днем их невозможно узрить“. „А я, — говорит, — вижу. Она нам победу предсказывает“. И с тем тронул на нас свое войско. В широкие ворота вошел, а выходил через узкие, насилушки проскочил. И провожали его наши до самой парижской столицы. Думаю своим стариковским умом, что такая же глупая звезда и этому германскому начальнику привиделась, и как к выходу его наладят — узкие ему будут ворота сделаны, ох узкие! Проскочит, нет ли? Дай бог, чтобы не проскочил! Чтобы другим отныне и до веку неповадно было».[76]