В мозгу онемевшего Кости молнией проносится мысль: «Но ведь там посторонние ребята… Как же быть?» Вместо того, чтобы стоять, застыв по стойке «смирно», как предписывает «орднунг», Костя судорожными руками вставляет в мундштук кларнета бамбуковую трость.
Удивленно покосившись на попугаеобразную одежду музыканта, большое начальство идет к двери, но этот странный музыкант вдруг неожиданно шагает навстречу.
— Эйн момент! — и подносит к губам кларнет.
Странно и непривычно по заполненным духотой каменным улицам Бухенвальда, как свежие сверкающие струйки кристально чистой воды, побежали звуки музыки Римского-Корсакова. Костя играл песнь индийского гостя из оперы «Садко». «Но как же они уйдут?» — сверлила мысль, а кларнет пел:
Косте кажется: стеклышки пенсне мечут бешеные молнии в него. Брезгливо прикоснувшись к его локтю стеком, начальство сказало только одно слово:
— Вег![28]
Но Костя не уступил дороги.
упорно пел кларнет.
«Как уйдут ребята?» — думает Костя, косясь на руку коменданта лагеря, потянувшуюся к кобуре, и вдруг… летит в коридор от страшного удара под ложечку. Оглушенный ударом кулака, падая, он продолжал думать об одном: «Как уйдут?» Костя непослушной рукой нащупывает на полу кларнет и тянет его к губам.
очень тихо звучит под каменными сводами коридора. Несколько ударов кованого сапога в зубы, в лицо, в живот, и, уже проваливаясь в какую-то мягкую пустоту, Костя без кларнета поет окровавленным ртом с выбитыми зубами:
Он уже не видит, как один из нацистов постучал пальцем по своему виску: «Феррикт»[29] и все, перешагнув через его бесчувственное тело, входят во флигель «А».
Не знает Костя, что великий русский композитор с его, Костиной, помощью помог кучке русских подпольщиков своевременно спуститься через окно по связанным одеялам на противоположную сторону блока.
Через два дня я с чешским товарищем навестил его-в госпитале. Из-под повязок, синяков и кровоподтеков Костя улыбался радостной, беззубой улыбкой.
— Ну что, клизма красноштанная? Дождался серьезного? — спрашиваю я.
— Дождался, — радостно выдыхает Костя. — Только я теперь не клизма и не красноштанная. Кларнет-то разбили и красных штанов мне больше не видать. И черт сними. Пойду в штайнбрух, но теперь я знаю, что я ваш. Ведь так, Валентин?
— Наш, Костя, наш. Только ты нам нужен именно «красноштанной клизмой», а не в штайнбрухе. Давай, выздоравливай, — и мы, пожав ему руку, уходим.
Чешский товарищ сует ему под одеяло длинный сверток:
— Это от друзей, — говорит он с ударением на «у». — Наздар[30], Костиа! — и догоняет нас.
Костя торопливо развертывает сверток и загоревшимися восторгом глазами ласкает новенький кларнет, сияющий никелировкой и лаком.
— Да!.. Вот это альтруистично, — и с сомнением ощупывает пальцем верхнюю десну, где недавно были передние зубы.
Работа штубендинста, состоящая из поддержания пресловутого «орднунга» и из стараний по возможности облегчить условия жизни товарищей, к концу дня окончательно выматывает силы. Вставать приходится за полтора часа до подъема, чтобы получить для флигеля хлеб и кофе, ложиться — позже всех, чтобы навести порядок в опустевшей столовой. Горе штубендинсту, если заглянувший ночью в блок эсэсовец обнаружит неправильно сложенную одежду или грязь. Нуждающихся необходимо обеспечить одеждой, обувью, больных — медицинской помощью, ослабевших перевести на более легкую работу, упавших духом — своевременно поддержать бодрым словом.
Нелегка работа штубендинста. Со всеми своими нуждами арестанты прежде всего обращаются к нему, как к самому близкому человеку. Что может сделать один штубендинст, если он такой же, как и все, бесправный «хефтлинг»? Вот тогда приходят на помощь товарищи, подпольная организация.