Будущие послевоенные историки Германии должны заранее готовиться к тому, чтобы дать ответ, как зародилась эпидемия садизма, ставшего неотъемлемой чертой гитлеровских молодчиков, как родился тот «белокурый зверь», появления которого жаждал Фридрих Ницше.
Ну, чего ты опять прячешь лицо? Я говорю правду я хочу, чтобы ты меня правильно понял и сделал для себя соответствующие выводы.
— Скажи, Сергей, ты был большим ученым?
— Нет, я просто русский коммунист. А почему ты говоришь «был»? Я был, есть и буду. Извини, но это закон диалектики. Пусть Сергей Котов сгорит в крематории, но я все равно буду, потому что я часть советского народа. Ну, хватит. Скоро поверка. Я пошел.
— Нет, подожди. А как же с Погореловым? Мне что, просить извинения?
— Не надо, Альфред. Я сам с ним поговорю, он поймет, а тебя прошу поддержать наше предложение, чтобы нам ежедневно выделяли определенное количество шонунгов, а кому их давать, мы сами будем смотреть. Кантовщиков не будет.
Прошло три недели. Косой дождь и ветер насквозь пронизывали полосатую одежду, вода хлюпала в колодках и по кистям рук струилась из рукавов. Продрогшие, бежали мы с аппель-плаца, подставляя спины ветру. Сергея догнал Альфред и, подхватив под руку, шутя потащил за собой.
— Скорей, Сергей, скорей. Очки простудишь!
В полутемном коридоре, отряхнувшись, как собаки после купанья, закурили предложенные Альфредом сигареты. Сергей достал откуда-то из-за пояса бумажный сверток и сунул Альфреду.
— Это продолжение нашего спора. Прочтешь сам и познакомь ваших товарищей. Гут нахт[32].
Только после отбоя, когда в столовой комнате не осталось никого, кроме ночного дежурного, Альфред в своей штубе развернул мелко исписанную самодельную тетрадь из грубой оберточной бумаги и на первом листе прочел. «Национальный вопрос».
— Ты мне веришь, Сергей? — спросил я как-то Котова.
— Странный вопрос. Не имею основания и причин не верить. А почему ты задаешь такой вопрос?
— Видишь ли, я знаю, что конспирация имеет свои законы, но как-то не совсем полноценно себя чувствуешь, когда неясно представляешь все, что творится вокруг.
— В этом ты, пожалуй, прав. Это одна из самых отрицательных сторон конспиративной работы. Тут многое приходится принимать на веру. А тебя что, собственно, интересует?
— Ну, вот хотя бы, как возникла подпольная организация в Бухенвальде? Ведь с чего-то началось?
— Да, началось. Началось с того, что наша партия учит нас в любых условиях и при любых обстоятельствах оставаться верными своим принципам. Ну что ж, тебе-то я могу рассказать кое-что, хотя и не полагается, так как тебе, как одному из организаторов группы «М», следовало бы заниматься только чисто военными вопросами.
— А что такое группа «М»?
— Группа «М» — это военная секция, а название от слова «милитэр», то есть военный.
Весь вечер мы бродили по узким коридорам бухенвальдских улиц и не замечали, как разорванные хлопья тумана соединяются вместе и очень мелким, словно просеянным дождем орошают толевые крыши бараков, нашу одежду и вот уже образуют лужи на дорогах.
Сергей говорит, как всегда, с большим увлечением, и из его слов передо мной постепенно вырисовывается мрачная картина истории Бухенвальда.
— Первые заключенные Бухенвальда — это немецкие коммунисты-тельмановцы. Они же сами для себя строили этот лагерь, и уже значительно позже, когда чуть ли не вся Германия превратилась в сплошной концентрационный лагерь, в Бухенвальд начинают поступать социально опасные уголовные преступники, бандиты, саботажники и прочие. После убийства секретаря германского посольства в Париже фон Рата в Бухенвальд бросают 12 500 евреев. Их, буквально как селедки в бочки, утрамбовывают в пять временных бараков, отобрав все вещи, и несколько суток совсем не открывают бараков. Без воды, без пищи, в жутких антисанитарных условиях многие из них умерли, многие сошли с ума.