— Ну будет ли когда-нибудь этому конец? — надсадно вырывается у кого-то наболевший вопрос.
— Будет. После обеда во вторник тебе этот «конец» комендант подаст. Причем на блюдечке с синей каемочкой. Устраивает? — слышится злой ответ.
— Да ты не злись, а скажи толком, что делать? Ведь подохнем скоро.
— Ну и подыхайте, если вам хочется ждать конца на синем блюдечке! Да ну вас всех к черту, нытики несчастные, — и говоривший со злостью еще выше натягивает на голову свою полосатую куртку. Но «уйти в себя» ему не удается, потому что к нему с трудом протискиваются еще несколько человек, и из кучи склоненных друг к другу голов чуть слышится тихий, но горячий шепот.
— Диду Остап, а диду Остап! — вдруг слышится из другого конца вагона тоненький мальчишеский голосок.
— Чего тебе, Андрейка? — отвечает бас.
— Это чего он про синее блюдечко говорил?
— Ну чего, чего. Известно, кончаются у человека терпежи, вот И остается одна злость. А так-то он все правильно говорит.
— А чего правильно? — не унимается детский голос.
— Ладно, Андрейка, молчи. На-ко вот, пожуй немного.
А поезд ползет и ползет по новому, еще не обкатанному пути. Узники не видят, как нудный дождь прижимает к крышам вагонов шлейф паровозного дыма, а потом, сбросив его на землю, рвет и рассовывает между деревьями кусками грязно-серой ваты. Кажется, даже лесу надоел этот дождь, и он под осенним ветром часто встряхивает разлапистыми крыльями своих ветвей, сбрасывая с себя тяжелые капли воды. Но вот в последний раз лязгают буфера, и из открытых дверей вагонов высыпаются полосатые люди. Многие падают, но их быстро поднимают товарищи, чтобы избавить от побоев форарбайтеров. Вся полосатая масса быстро разбирается по своим командам и разводится по участкам работы. Нудный дождь плохо действует на нервы, поэтому и конвоиры, и звероподобные овчарки, и форарбайтеры особенно злы. Ругань, удары, свист плетей, лай и рычание собак перемешиваются со вскриками и стонами заключенных. Наконец, все входит в обычную колею, все расставлены по своим местам, и начинается еще один из каторжных дней, похожих один на другой, как доски одного забора.
Андрейка опять работает в паре с дедом Остапом. Работает, в сущности, дед Остап один, но делает это так умело, что создается впечатление, будто тринадцатилетний Андрейка тоже очень нужный и полезный работник. Подбивая щебень под уложенные шпалы, дед Остап делает столько, сколько остальные пары, ни больше, ни меньше. Он широкогруд, литые плечи переходят в длинные узловатые руки, несмотря на года и истощение не потерявшие большой силы, лицо со спутанной бородой и медвежьими маленькими глазками, прикрытыми лохматыми бровями, — угрюмо и озлобленно. Только разговаривая с Андрейкой, дед Остап теплеет: разглаживает вертикальные морщины на лбу, а из-под дремучих бровей излучается какая-то суровая ласка.
В команде Андрейку любят за общительный, веселый характер, за детскую ласковость, за неистощимое желание каждому чем-нибудь помочь, а может быть, просто потому, что нужно же кого-нибудь любить, чтобы в ожесточенной душе не искоренилось это чувство окончательно.
— Андрейка, на-кось кусочек хлебца, — предлагает мимоходом кто-нибудь из доходяг.
— А вы как же?
— Да ты бери, бери цуцик, — ласково басит дающий, глотая голодную слюну, — мне вчера кореш[33] аж две пайки дал, так что я теперь на два дня заправился, — беззастенчиво врет доходяга.
— Аж две пайки, — удивляется Андрейка, делая большие глаза, — а он-то откуда взял столько? — не совсем верит он.
— Так он же на чешском блоке живет. Знаешь, какие они посылки получают из дому? Вот и подкармливают нашего брата.
Андрейка знает, что чехи действительно подкармливают нашего брата, и берет предложенный ему хлеб.
— Диду Остап, возьмите кусочек, — предлагает Андрейка половину и не отстает до тех пор, пока дед не берет кусок, чтобы спрятать, а потом, при случае, под каким-нибудь предлогом отдать Андрейке.
— Диду, а правду говорят, что у Гитлера один глаз не свой? Ну не настоящей, искусственный, значит. Говорят, ему в ту войну газом выжгло.
— Не знаю, Андрейка, не знаю. Глаз, может, и настоящий, а вот душа у него не настоящая. Не человеческая душа.
— А он когда войну-то кончит? Как думаете?
— А вот когда ему эту нечеловеческую душу вытрясут, тогда и войне конец. Тогда поедешь со мной на Урал-то?
— А чего не поехать? У меня все равно никого нет. И село спалили начисто, — грустно отвечает Андрейка.