— А ну перестань. Не видишь, старик идет.
Его собеседник оглядывается на меня и смущенно замолкает. Я тоже оглядываюсь назад, ожидая увидеть старика, но там никого нет. С огорчением догадываюсь, что старик — это я, а мне еще и тридцати нет. Открытие неприятное, но ничего не поделаешь.
— Вам кого? — спрашивает дежурный, когда я останавливаюсь у ворот.
— Позови, сынок, штубендинста. Скажи, Валентин пришел.
— А ну, быстренько, — командует дежурный, и его собеседник стремглав несется в блок. Вместо Якова ко мне выходит старший штубендинст блока Володя Холопцев.
— А, Валентин, здравствуй! — жмет он мне руку. — Пойдем, пойдем. Яша в штубе.
Мы входим в один из флигелей, и из-за столов встают человек семнадцать учеников. Самых настоящих, обыкновенных учеников, аккуратно подстриженных, чисто одетых.
— Продолжайте, продолжайте, — машет рукой Володя, и мы на носках, стараясь не шуметь, проходим в угол, отгороженный шкафами. По пути я успеваю заметить черную доску, прикрепленную к стене, и старую, потрепанную географическую карту. На учительском месте сидит старый, лет за шестьдесят человек и натренированным голосом кадрового педагога очень внятно и раздельно говорит:
— Наша Родина — Союз Советских Социалистических Республик — самое большое государство на земном шаре с площадью в 22,4 миллиона квадратных километров. Эта площадь занимает 1/6 часть всей обитаемой суши.
— Это же здорово, ребята! Самая настоящая школа. Это в Бухенвальде-то. Под самым носом у эсэсовцев, — шепотом восторгаюсь я за шкафом штубы. — Да как же это вам удалось?
— Да вот, пока удается, — отвечает Володя.
— А ты что, разве Николая Кюнга не знаешь? Уж если он возьмется, то у него не сорвется, — шепчет Яков. — После случая с Андрейкой он всех перебаламутил, всех поднял на ноги и вот, видишь сам, добился своего.
— Сейчас с питанием почти полностью наладилось, — рассказывает Володя. — Ревир попридерживает подачу списков на умерших и за счет этого подбрасывает нам баланду и хлеб, а больше норвежские студенты помогают. Стефан Лукашов регулярно от них посылки таскает.
Я знал, что в Бухенвальд брошена большая партия норвежских студентов, отказавшихся служить в немецкой армии, и что народ Норвегии, восхищенный их мужеством, слал им многочисленные посылки с продуктами. Значит, и в них Николай сумел расшевелить сочувствие к маленьким узникам.
— Одежонкой, особенно теплыми вещами, Костя Руденко из эффектенкамеры[37] здорово помогает. Правда, перешивать приходится, но в портновской тоже свои ребята.
— Ну, а с учебой как же устраиваетесь? Ведь ни учебников, ни тетрадей, ничего нет?
— Устраиваемся понемножку. Бумагу и карандаши тот же Костя на своем складе разыскал, а учебники в голове у Никодима Васильевича, — смеется Яков.
— Это Николай его раскопал. Ценнейший человек для нас. Никодим Васильевич Федосенко всю жизнь, более сорока лет, работал педагогом. Память — феноменальная. Сначала, конечно, установили, кто что знает, разбили на группы, разработали учебные планы и вот занимаемся. И Кюнг тоже преподает, ведь он тоже педагог, историк. Которые работают, те вечерами занимаются, а эти, младшие, живут по строгому распорядку. Сразу же после утренней поверки — физзарядка, потом уборка помещения, туалет, завтрак, потом пять уроков, дополнительный завтрак. Вечером беседы, самодеятельность или вот Яша в своем репертуаре.
— Замучили пацаны окаянные, — смеется Яков. — Каждый раз подавай все новое. Готовиться приходится на старости лет, а то освищут.
— Ну, ты на них не наговаривай, Яков Семенович, тебя-то они любят.
— Ну вот, любя и освищут. Это меня-то, артиста с таким стажем.
Перед самой поверкой возвращался я с восьмого блока в приподнятом настроении. Радовало то, что, несмотря ни на что, дети изолированы от тлетворного влияния фашистской системы морального растления, радовало, что даже здесь, в Бухенвальде, на пороге смерти люди моей страны сумели проявить высший гуманизм, чтобы сохранить стране души ее будущих граждан.
ГРОМОВЫЕ РАСКАТЫ
Все чаще по ночам в репродукторах раздается громкий металлический щелчок, и тревожный взволнованный голос с брамы предупреждает:
— Ахтунг, ахтунг! Флигер алярм! Флигер алярм![38]
И сейчас же гаснет свет в блоках, на бетонных столбах смертоносного забора, на браме, на сторожевых вышках, и весь лагерь, вся Тюрингия, вся Германия затаиваются в густой непроницаемой темноте. Если в такой час выйти из блока или открыть окно, то хорошо слышно, как по ту сторону безопасного сейчас забора торопливо шуршат шаги сотен бегущих людей. По всему лагерю выключается электрический ток, и весь гарнизон по тревоге в полном вооружении окружает лагерь почти сплошной цепью, на сторожевых вышках устанавливаются дополнительные пулеметы и фауст-патроны. Где-то в стороне эсэсовских казарм урчат патрулирующие танки.