Следующие слова Герцена убедили меня вполне, что он в переписке с Тхоржевским по поводу бумаг. Трудно удержать в памяти буквально все речи Герцена, но вот их смысл: Тхоржевский желает, чтобы в условии было помещено, что я обязан тотчас же опубликовать во французских и немецких газетах, что, приобретя право издания, я теперь же к нему приступаю. Я против этого не возражал, но заявил, что соглашусь не иначе, как с оговоркою, что обязательства, заключенные Тхоржевским до сего времени, для меня не обязательны. Публикация мне нисколько не повредит, попали бы только раз бумаги в мои руки, тогда пусть хотя вся эмиграция тянет меня к ответственности за неисполнение обязательств. Вся проволочка теперь со стороны Тхоржевского заключается, по-моему, в двух главных причинах: 1) в нерешительности, какую назначить цену, и 2) оправдать себя, в случае какого-либо казуса, в глазах эмиграции тем, что дело сделано не торопясь.
Говорил он (Герцен) мне также, что ему положительно известно, что русская часть бумаг покойного князя находится в совершенном порядке; французская же часть страдает отсутствием этого порядка; что в них интересного весьма много (в обеих частях) из прошлого царствования, из настоящего же весьма мало.
Затем Герцен весьма много говорил мне еще о старых своих мытарствах по разным странам и о намерении своем поселиться в Париже, если и не навсегда, то надолго. Вообще в его рассказах много интересного и правдивого, но в то же время проглядывает желчь и усталость от борьбы с жизнью. На этот раз я не берусь определить более верно Герцена, ибо, быть может, он находился под влиянием неудачи дела своего с Франком. Ругал он чрезвычайно Трубникова за распространение фальшивого слуха о сыне его, обращавшегося будто бы к священнику Раевскому с просьбою исходатайствовать ему дозволение приехать на время в Россию. А между тем дело было вот как: сын Герцен при свидании с молодым князем Горчаковым выразил ему свое желание побывать на время в России. Сей последний передал об этом своему отцу, а «либеральный канцлер» не замедлил написать Герцену официальную бумагу, что пребывание его в России признается невозможным. Эта официальная бумага либерального министра, как говорил Герцен, доказывает, как бюрократизм сильно вкоренился в России»[37].
12 октября (н. с.) Роман опять виделся с Герценом. «Я встретил недалеко от моей квартиры Герцена, который говорил, что, будучи по какому-то делу на бульваре Sevastopol, он намеревался зайти ко мне, чтобы мне передать, что Тхоржевский просит меня приехать в Женеву для окончания дела. Когда я спросил, не пишет ли он что-либо о цене, то Герцен ответил мне, что на этот вопрос он не имеет еще ответа. Простившись со мною, он просил меня перед отъездом в Женеву зайти к нему. Между тем сегодня утром (письмо к Филиппеусу от 13 октября 1869 г. н. с. — Р. К.) я получил по городской почте следующее письмо (Роман приводит его в копии — Р. К.):
«М. Г. Я получил вчера письмо от Тхоржевского. Он пишет, что его знакомый археолог и книжник оценил рукописи русские и французские, оставшиеся после Долгорукова, в 7.000 р. серебром, говоря, что меньше он решительно не советует брать. Господин этот помог моему незнанию цены, — мне кажется, что скромнее оценить нельзя.
Не думаю, чтобы Тхоржевский прислал каталог. Самое лучшее ехать в Женеву. Тхоржевскому очень важно обязательство начать тотчас печатать, — надобно написать обоюдное compromis (sic! Р. К.).