Автографы входят в общую продажу, и Тхоржевский исключает только семейные письма, совершенно частного содержания.
Затем свидетельствую вам мое искреннее почтение
Ал. Герцен».
По получении этого письма я отправился к Герцену и вот что он мне сказал: так как Тхоржевский просил его составить ему проект условия, который он и мне обещал, то Герцен просил меня подождать (поездкой в Женеву) до субботы, ибо раньше, имея много своих дел, он не составит проекта. Я, конечно, не настаивал и не спешил».
В обсуждении условий продажи бумаг, не проявляя особой активности, а являясь только советником Тхоржевского, Герцен, действительно, принимал непосредственное участие, о чем свидетельствует хотя бы записка его к Роману, опубликованная М. К. Лемке по подлиннику, хранящемуся в Румянцевском музее в Москве. Записка эта хронологически, несомненно, относится к 14—16 октября н. с. (подлинник не датирован) и подтверждает, при всей своей краткости, многое из того, что сообщал Роман Филиппеусу. Вот она:
«Я полагаю, что Тхоржевский продает не безусловно в вашу собственность бумаги, а с определенным условием все их издать (курсив подлинника. Р. К.) и в особенности издать все, относящееся к двум последним царствованиям. Вы, вероятно, ему дадите удостоверение в том, что начнете печатать через два месяца после покупки, и в обеспечение положите условленную сумму в какой-нибудь банк без права ее брать до окончания печати. Если из бумаг, относящихся к прошлому столетию, что-нибудь окажется негодным для печати или мало интересным, то вы можете не печатать их, по взаимному соглашению с Тхоржевским.
Все бумаги и письма, относящиеся к семейным делам Долгорукова, исключаются. § 3 принять можно, но деньги не после принятия, а тотчас»[38].
Дело близилось к концу. Пока Роман дождался от Герцена проекта контракта, он успел телеграфно снестись с III Отделением и добиться обещания потребной суммы. Уверенный, что скоро, наконец, достанет бумаги, Роман заранее просил Филиппеуса дать соответствующее приказание русскому посольству в Берлине, чтобы к его пакетам, буде он того потребует, приложить посольскую печать, предупредив таможню о беспрепятственном пропуске его и т. д.
16 октября н. с. Роман уехал в Женеву. Перед отъездом он из Парижа отправил следующее письмо Филиппеусу:
«Сегодня я видел в последний раз Герцена и у него завтракал снова. Беседовал, не выражая ни малейшего сомнения. Проект условия мне вручил: цена не проставлена, об ней мы должны решить в Женеве с Тхоржевским. В отношении печатания условия для меня очень строги. Сказал он мне также, что, вероятно, Тхоржевский будет считать рубль не по курсу, а по 4 франка, что составит 28.000 фр. — сумма далеко разнящаяся от той, которую вы назначили и которой я строго буду держаться. Дай бог успеть, а главное уйти ловчее с бумагами. Не забудьте при этом расходы нотариальные и мелочи, о которых потом было бы поздно думать. До какой цены я успею дойти, я вам сообщу по телеграфу и вас буду просить, в случае согласия, выслать деньги тоже по телеграфу. Я очень рад, что благополучно ухожу из Парижа; у Герцена часто бывают разные лица, но до сих пор такие, которых я никогда не встречал. Сегодня в 10 час. вечера выезжаю, помолясь богу».
В Женеве Роман быстро договорился с Тхоржевским, который ставил цену до 26.000 фр. Быстрому разрешению вопроса помог и Герцен. «Ну, что Тхоржевский с бумагами? — спрашивал он в письме к Огареву, отправленном 17 октября (н. с.), — Постников меня мучил, как кошмар. Брал бы Тхоржевский деньги, благо дают и — баста»[39].
Роману, однако, пришлось пережить здесь несколько неприятных дней: из Петербурга не приходили деньги. Кое-как под разными увертками он убедил Тхоржевского взять задаток в 500 фр. и допустить его к осмотру бумаг. Тхоржевский недоумевал. «Опять, — пишет Роман 13/25 октября 1869 г., — начались вопросы: отчего я не хочу ему дать денег тотчас по окончании просмотра бумаг, откуда я получу деньги, когда я начну печатание и т. д. Вообще следовал ряд вопросов самых подозрительных, ответы на которые пришлось выдумывать, ибо дело совершалось в присутствии Николая Платоновича Огарева. Дальше понедельника — письмо писалось в субботу — едва ли выдержу свою роль. Больше того, что я вытерпел в этом деле, требовать от человеческих сил и способностей нельзя. Я говорю это твердо, с сознанием того, что свято исполнил свой долг и до самого окончания блистательно оправдал ваше доверие. Остальное вне моей зависимости. После просмотра бумаг, продолжавшегося до 6 час. вечера, Огарев предложил идти ко мне обедать. Конечно, я предложение принял и Тхоржевского пригласил, хотя это посещение было для меня крайне неприятно, ибо опасался, что за обедом подадут мне вашу депешу, против чего, однако, я принял меры. За обедом Тхоржевский, касаясь разговора о бумагах, сказал, что у него были и другие гораздо выгоднейшие в материальном отношении покупатели, но которым он ни за что не отдал бы бумаги, ибо скоро узнал в них русских шпионов (приятно, — замечает Роман, — было это слышать! — Р. К.). Князь Долгоруков, оставляя ему бумаги, не имел в виду оставить ему материальное наследство, а нес убеждение, что они будут напечатаны. А так как он, Тхоржевский, ссылаясь на мнение Александра Ивановича (Герцена) и Николая Платоновича (Огарева), имеет нравственное убеждение, что в моих руках бумаги выйдут в свет, то он и постановил мне их уступить. Вечером мы были в театре. Сегодня же я окончил просмотр бумаг и насколько просмотр любителя-издателя, из роли которой я не должен был выходить, позволяет судить, бумаги заключают в себе много интересного. Еще вчера я был приглашен Огаревым обедать в Café du Nord, откуда только теперь вернулся. Денег у меня всего 45 фр. — да это еще не беда, а вот беда будет в понедельник, если не пришлете ответа. Бумаги остались у Тхоржевского. Чтобы несколько устранить его подозрение, я заказал большой сундук, в который их уложил и запер на замок. Отсюда я еду якобы в Брюссель, а оттуда в Париж. На самом же деле проеду через Париж. Бумаги же отправлю до Берлина».