В понедельник вечером, 25 октября н. с., он, наконец, получил телеграмму о посылке первых денег — 3.000 фр. Такая сумма его не устраивала. Чтобы пока отделаться от Тхоржевского, Роман убедил его, что ему необходимо по срочному делу съездить в Лион, откуда вернется только в конце недели. К моменту его возвращения из Лиона деньги прибыли, и он смог приступить к оформлению сделки.
«Наконец, вчера вечером, — писал Роман 3 ноября (н. с.), — я покончил дело, вручил деньги и получил продажную запись и самые документы, едва уложившиеся в большой сундук»[40].
Тяжелый сундук с бумагами я хотел прямо довезти до Берлина, что было бы дешевле, но, имея поручение от вас принять во Франкфурте-на-Майне ваше письмо, я везу сундук с собою до сего города, ибо полагаю, что в письме будут какие-либо распоряжения ваши.
Тхоржевский и Огарев в это последнее мое здесь пребывание просто замучили меня своим вниманием. Я ясно видел, что они все-таки хотели еще тверже убедиться во мне, особенно Огарев. То они у меня обедали, то я был зван к Огареву, у которого я сегодня в последний раз обедал, и от которого я только что возвратился. Он поднес мне в подарок свое стихотворение «Восточный вопрос в панораме». Я изучил своих господ очень хорошо, — быть может, в будущем и пригодится. Хорошо бы издать мемуары и завязать с ними непосредственные, так хорошо начатые, сношения. Тхоржевский обещал мне писать в Париж, куда я приеду из Брюсселя еще не скоро. Для Тхоржевского я везу бумаги в Брюссель через Германию, — он вполне в этом убежден.
Дай бог только здоровья, и тогда скоро доберусь до Петербурга, а то тоска меня мучит очень. Родное детище свое — документы — я хоть полумертвый, а привезу».
В последних числах октября (старого стиля) Роман был уже в Петербурге. Здесь при нем подсчитали все расходы: покупка архива в общей сложности обошлась III Отделению в сумме свыше 10.000 рублей.
Среди бумаг Романа сохранился полный перечень купленным бумагам. Куда они девались — неизвестно. В политическом отношении они не представляли, судя по списку, никакого значения, и III Отделение должно было разочароваться в этой покупке. В следующем году, как увидим, оно само сочло возможным опубликовать часть рукописей.
Задание Роман, надо отдать ему справедливость, выполнил блестяще. Ни Герцен, ни Огарев, не говоря уже о Тхоржевском, не разгадали новоявленного незнакомца-издателя.
Любопытно, что и в этот раз, как и при поездке Романа для розысков Нечаева, за границей носились слухи о его проделке. Летом 1871 г. тот же Балашевич-Потоцкий писал из Лондона, что «Тургенев (И. С.), писатель, здесь и играет роль либерала. Он всем говорит, что известный книгопродавец и alter ego Герцена — Ст. Тхоржевский — состоял на жаловании III Отделения и продал все тайны Долгорукова». Но, несмотря на подобные слухи, Роман-Постников оставался до своей смерти (в январе 1872 г. его не было уже в живых) незаподозренным. В течение, по крайней мере, всего 1870 г. (за этот год сохранились его письма в III Отделении) он вращался, как свой человек, среди эмигрантов и оказывал, как увидим, всяческие немаловажные «услуги» Огареву, Бакунину и другим деятелям эмиграции.
40
А. И. Герцен 21 октября н. с. писал Н. П. Огареву: «Сейчас получил весть от Тхоржевского, что он бумаги Долгорукова продал, — очень рад за него». (См. т. XXI полного собр. соч. Герцена). Герцен, очевидно, принял задаток за окончательное совершение сделки. Последняя, как видно, состоялась лишь 2 ноября н. с.