В начале декабря нового стиля мы застаем его в Париже, откуда первое, отсутствующее у нас, письмо свое в Петербург он отправил 5 декабря. В следующем письме, от 6 декабря[42], он определяет цель своего приезда в Париж в следующем мимоходом оброненном замечании: «Начальство считает нужным иметь точные сведения о действиях и намерениях нашей эмиграции».
Впрочем, не имея возможности, по причинам, о которых сказано несколько ниже, «черпать сведения», он попутно занимался, по поручению свыше, другим делом: он «пока» не то разыскивал, не то следил за княгиней Оболенской. Допустимо, что он в этот раз отправился отчасти и специально для розысков Оболенской, но несомненно и то, что главное поручение было — пытаться обрабатывать эмиграцию, пользуясь своими «издательскими связями»[43].
Как «издателю», Роману преимущественно на первых порах приходилось соприкасаться с Ст. Тхоржевским, находившимся в Женеве. Тхоржевский являлся для «издателя Постникова» центром, вокруг которого он должен был, главным образом, вертеться. Хотя его знал и Герцен, тогда еще здравствовавший, но и к нему, как и к Огареву, Бакунину и другим, путь для осторожного агента лежал через Тхоржевского. Почва, на которой Роман мог с ним сходиться, была чисто «деловая», а «делами» своими он больше всего был связан с Тхоржевским. Надо было с ним поговорить об издании очередного тома мемуаров и постараться, между прочим, дополучить кое-какие письма и бумаги покойного князя, а мимоходом, конечно, заговаривать о чем-либо ином.
Будучи в Париже, Роман получил от Тхоржевского дружелюбное письмо, сообщенное в III Отделение в следующей копии:
«5 декабря 1869 г.
20 Route de Carouge, Genève.
Милостивый государь
Николай Васильевич[44].
Пишу вам несколько слов, чтобы известить, что к новому году непременно буду в Париже и привезу вам обещанные вещи, — они послужат вам, как выяснение многого в отношении разных эпох, и не мешают вам приготовлять бумаги к печати. В работе помогает мне Н. П.[45], — идет все медленно, по причинам домашних неприятностей.
Алекс. Иван.[46] уехал из Флоренции, здоровье дочери улучшилось, и вместе путешествуют, к новому году тоже будут в Париже.
У нас холодно, как в России, держусь как могу, — но холод портит все исправленное.
К новому году непременно буду в Париже и лично вас увижу и даже пойдем вместе на бал лучше женевского.
До свидания, остаюсь с уважением и желаю хорошего здоровия
Ваш С. Т. (полная подпись)».
«Р. S. Есть письма, я их приготовил, но боюсь посылать по почте».
«В этом письме, — комментирует его Роман, — я нарочно сам подчеркнул те места, которые укажут вам (Филиппеусу) еще более, что отношения мои к Тхоржевскому за это короткое 4-х месячное время совершенно интимны».
Бумаги оставались в Петербурге. «Не имея же никаких бумаг Долгорукова, — писал Роман, — я положительно не могу видеться с Тхоржевским». А «дружба с таким господином, как Тхоржевский, — уверяет он своих петербургских патронов, — пользующимся слепым доверием и уважением как польской, так и русской эмиграции, стоит в моих глазах очень высоко». Роман опять ставит ребром вопрос: «Будут ли бумаги напечатаны или нет?», так как пребывание здесь и (возможное) свидание с Тхоржевским без бумаг «становится для меня затруднительным».
Неизвестно, встретился ли Роман в эту свою поездку с Тхоржевским. Есть только сведение, что он виделся с Герценом, съездив для этой цели в Лион. Стремясь сохранить связи со своими «приятелями», Роман поддерживал с ними переписку. Мы указывали уже, что донесения за время текущего пребывания его за границей не сохранились. В его бумагах обнаружились лишь три отдельных подлинных письма к нему А. И. Герцена, С. Тхоржевского и Л. Чернецкого, относящихся к тому периоду. Из письма Тхоржевского видно, что Роман собирался в Лион к Герцену, куда, как он впоследствии писал, и съездил. Из письма Чернецкого видно, что он вел переговоры об издании второго тома Долгоруковских мемуаров. Вот письма А. И. Герцена и С. Тхоржевского.
I. От А. И. Герцена:
«Душевно благодарю вас за ваши добрыя строки. Я еду завтра. Все время провел в страшной тревоге — от болезни моей дочери. Ей лучше. Как только устроюсь в Париже, поставлю за особое удовольствие вас известить.
43
Официальный источник сообщает следующие сведения об Оболенской. «Оболенская, княгиня, Зоя Сергеевна, супруга генерал-лейтенанта, бывшего московского губернатора, князя Алексея Васильевича Оболенского (ум. 1884), дочь генерал-адъютанта, графа Сергея Павловича Сумарокова. С конца 1860-х годов стала открытою нигилисткою, а потом и эмигранткою в Швейцарии, жила постоянно в обществе русских и швейцарских анархистов, состоя в близких отношениях к Брониславу Жуковскому (своему секретарю) и польскому эмигранту Мрочковскому, за которого вышла замуж; была тоже близка к Бонгару и Бакунину (ездила к нему в Локарно, в 1869 г.); потом жила во Франции, Неаполе, Флоренции, часто меняя местожительство». (Н. Н. Голицын, «История социально-революционного движения в России 1861—1881 гг.», гл. X, Петербург, 1887 г., стр. 127). Она разыскивалась агентами III Отделения по исключительному поводу. Вместе с нею находились за границей ее дети, которых мать хотела воспитать в любви к свободе, в уважении к труду и человечеству. Сама Оболенская, по отзыву Бакунина, «принадлежит к редкому, числу тех женщин в России, которые не только сердцем и умом, но также и волею, а, когда нужно, и делом сочувствуют нам». (Письма Бакунина к Герцену и Огареву, изд. Врублевского, стр. 276). «Развращающее» воспитание детей вызвало возмущение и негодование со стороны отца княгини Оболенской — графа Сумарокова, который обратился от себя с «верноподданической» просьбой к Александру II об оказании ему посильной помощи вернуть его молодых внуков на родину. Нечего говорить, что III Отделение и министерство иностранных дел с жаром принялись «спасать» внуков графа. Прежде всего надо было установить местожительство Оболенской. Для этой цели на средства графа Сумарокова и князя Оболенского были посланы специальные агенты в Швейцарию и Францию. На официальные угрожающие вызовы русского правительства она отвечала презрительным молчанием. Дело кончилось беспримерным фактом — похищением детей в гор. Веве, при содействии местной полиции. Бакунин об этом рассказывает: «В одно прекрасное утро, извещенные накануне о приезде князя Оболенского, префект, мировой судья и жандармы с г. Серезоль (членом Швейцарского федерального совета) во главе ждали на вокзале прибытия августейшего поезда. Они простерли так далеко свою любезность, что приготовили даже необходимые экипажи для проектируемого похищения, и, как только князь приехал, все отправились в жилище княгини Оболенской, несчастной женщины, совершенно не подозревавшей о грозе, которая собиралась обрушиться на ее голову. Тут произошла сцена, которую мы отказываемся описывать. Швейцарские жандармы, очевидно желая отличиться перед русским князем, оттолкнули кулаками княгиню, которая хотела проститься со своими детьми. Князь Оболенский был в восторге, он видел себя в России. Г. Серезоль командовал. Дети, больные, были в отчаянии. Жандармы схватили их и бросили в экипажи, которые увезли их». Что Роман в декабре 1869 г. охотился за княгиней, определенно известно. Но каков был смысл этой охоты, — не знаем, ибо дети были увезены еще летом 1869 г., так что для этой цели устанавливать ее местонахождение не приходилось. (