Насколько Роман вполне ясно представлял себе схему своей провокационной работы, настолько же неясным оставалось для него его нынешнее положение. Права его были чрезмерно урезаны. В своей тактике он был почти абсолютно зависим даже не от Никифораки, проживавшего также в Женеве и инструктировавшего Романа, а непосредственно от III Отделения. Филиппеус и он разговаривали на разных языках, понимая и в то же время не понимая друг друга. В Петербурге нетерпеливо ожидали от Романа конкретных и достоверных указаний относительно Нечаева. Здесь меньше всего интересовались «переводами» долгоруковских бумаг. Основная цель — Нечаев, а издание мемуаров покойного князя вопрос совершенно второстепенный, нисколько не интересующий сам по себе ни Филиппеуса, ни Шувалова.
Иной точки зрения держался Роман. Он, может быть, и искренно верил, что Нечаева рано или поздно настигнет; у него на то было много шансов. Но он понимал, что Нечаева немыслимо обнаружить врасплох, если только неожиданно не подвернется счастливый случай. Он жаждал его поймать, помня о наградах и чине, но логика подсказывала ему, что действовать надо медленно и осторожно. План свой он начертил правильно. Надо было, по его мнению, осесть прочно в среде Тхоржевского, Огарева, Мечникова и других эмигрантов и «вкрадываться медленно в теплую дружбу» к ним. А как этого достичь, не печатая второго тома? Он продолжает непрестанно настаивать на печатании, доказывая разнообразнейшими доводами всю пользу такого предприятия. Роман обнадеживал их завтрашним днем. «Вы изволите, быть может, соблаговолить судить, в какой степени я мог бы быть полезен в будущем, вкрадываясь медленно в теплую дружбу к Тхоржевскому», — замечает он в одном из своих донесений[59]. «Я Тхоржевского успел совершенно подобрать к рукам», — пишет он в другом месте[60].
III Отделение, конечно, этим не удовлетворялось. Для Филиппеуса Тхоржевский представлял собою, видимо, сомнительный источник обещанных Романом будущих благ; он должен был казаться малоценным средством в деле поимки Нечаева. В донесении от 4 апреля (н. с.) Роман, рассказывая, как он 3 апреля в компании с Тхоржевским провел вечер в одном из женевских кафе, — разумеется, на казенный счет, — сообщает следующее об уводе пьяного собутыльника на квартиру: «С трудом найдя извозчика, я его отвез в полубессознательном состоянии домой и воспользовался этим, чтобы пошарить у него в письмах и бумагах, но труд мой был напрасен — ничего заслуживающего внимания не нашел». Пусть такое сообщение не соответствует действительности — оно могло быть придумано с целью добиться возмещения расходов по соответственному счету кафе, — но во всяком случае и такие мелочи должны были учитываться в III Отделении. Это лишний раз подчеркивало, что от Тхоржевского искомых сведений о Нечаеве не добиться.
А Огарев? На него сам Роман в этот период не особенно рассчитывал: «Огарев же едва ли хорошо знает о пребывании Нечаева, да и можно ли надеяться на человека, запившего и забывающегося» — писал он[61].
Обстоятельства, таким образом, складывались для Романа неблагоприятно. Через А. Н. Никифораки, находившегося как было сказано, также в Женеве, о чем, между прочим, эмиграция была осведомлена, и часто встречавшегося там, с Романом[62], последнему стало известно о настроениях в третьеотделенских кругах. Предчувствуя предполагавшееся аннулирование его командировки из-за ее безрезультатности, Роман, под влиянием переговоров с Никифораки, отправляет 8 апреля пространное защитительное письмо Филиппеусу, в котором, между прочим, пишет:
«О, как жаль, что я не могу печатать бумаг и остаться за границею на более продолжительное время. Мне бы наверно среди их посчастливилось. А я ведь, еще будучи в Петербурге, писал мое мнение, что на Нечаевской истории они не остановятся, и, к несчастью, я должен в этом еще более убедиться здесь на месте. Примеры Блюммера и Хотинского[63] меня не пугают, ибо приемы, которым они следовали, были преждевременно крайние; они в то время, когда эмиграция их еще изучала, вздумали идти наряду с нею — один, имея перед собой человека честных правил, вздумал рассказать ему, как он откроет подписку на свой журнал и надует подписчиков, а другой обратился к самому скрытному и осторожному человеку с нескромными вопросами. Конечно, оба потерпели fiasco! Простите, что я вас занял взглядом на карьеру, которая не будет моим уделом (sic!), ибо если я через неделю, несмотря на все принятые мною меры, не докажу фактически намерения издать мемуары, то и я буду заподозрен, следовательно, уже навсегда скомпрометирован и бесполезен не только здесь, но и вообще за границею. А между тем, я стою еще раз твердо на том, что издание мемуаров не повредило бы правительству, а принесло бы пользу. Еще есть время. Константин Федорович, быть может, вы, по соглашению с Александром Францевичем Шульцем, признаете возможным и полезным не только для настоящего, но и для будущего одобрить мою мысль; но в таком случае дайте знать по телеграфу, начинать ли печатание в ожидании письменных инструкций. Долее мне уворачиваться от печатания невозможно. Я обещал вертеться две недели, а сделаю больше — я извернусь еще лишнюю неделю. Даже еще долее, я сделался бы сотрудником «Колокола». Меня Огарев просил написать что-либо о состоянии армии.
62
В цитировавшемся донесении А. Никифораки от 7 апреля 1870 г., в котором Роман останавливается на своих переговорах с Мечниковым и на том, что успел Тхоржевского подобрать к своим рукам, находится и такая фраза: «На случай, если бы вам угодно было переговорить со мною лично, я буду сегодня, т. е. в четверг, в час дня прогуливаться по набережной озера, где стоят извозчики, против вашего балкона, идти в гостиницу я боюсь. Я буду вас ждать, если вы признаете это нужным».
63
Блюммер, Леонид, издатель нелегального журнала «Свободное Слово» и «Европеец» и сотрудник первых номеров «Листка, изд. Петром Долгоруковым», был в 1864 г. заподозрен в сношениях с III Отделением. Его разоблачал сам князь Долгоруков в своем «Листке», но вопрос о том, действительно ли Блюммер был агентом III Отделения, остался открытым. О нем см. «Листок, изд. князем Петром Долгоруковым», за 1864 г., №19 и XVI т. полного собр. соч. А. Герцена, под ред. М. К. Лемке, стр. 115—121.
Хотинский, Матвей — изобличенный А. Герценом агент III Отделения. О его визите А. Герцену см. воспоминания Н. А. Огаревой-Тучковой, стр. 180—181 и XVI т. соч. Герцена, стр. 279 и 305—306. То обстоятельство, что Роман знал тайны III Отделения и не стал бы выдумывать исторических фактов в письмах к Филиппеусу, убеждают в том, что Блюммер, как и Хотинский, были прикосновенны к агентуре Отделения.