Он сбился бы, несомненно, на сообщениях биографического свойства. Как-то он в одном из своих донесений сообщал о разговоре своем с Огаревым по поводу редактора «Военного Сборника» Менькова (донесение это цитировалось нами), того самого Менькова, помощником которого Роман состоял в 1859—1860 гг. «Издатель» мог втянуть Огарева в разговор о Менькове, но никогда, конечно, не выдавал бы себя за бывшего помощника редактора «Военного Сборника». Он вел себя очень осторожно. Однажды в Женеву приехал П. Боборыкин, с которым Роман когда-то случайно познакомился в России. Нечего говорить, что наш «издатель», хотя и убежденный в том, что Боборыкин, наверно, его не помнит, все же всячески избегал возможной с ним встречи. Ни о каких, следовательно, действительных фактах из своей жизни он Огареву не мог рассказать. А на допросе, повторяем, он провалился бы. Заметка «Голоса» не произвела никакого действия, Огарев продолжал слепо верить в честного «издателя Постникова». Роман неоднократно не без хвастовства рассказывал Филиппеусу об инцидентах, грозивших разоблачением агента. Несколько раз в течение их знакомства Огарев получал анонимные сообщения, что «Постников» — агент III отделения, но никогда не обращал на них должного внимания и во всех случаях прямо рассказывал об этом «Постникову», как об очередных сплетнях.
Неосторожным и слепым доверием Огарева Роман не преминул воспользоваться для «бакунинского» плана.
«Два дня, как Бакунин здесь, — писал он 4 июля 1870 г. (н. с.). Приехав сюда, тотчас зашел ко мне, но не застал меня, потом он еще два раза заходил и все меня не заставал, я пошел к нему и тоже напрасно, наконец сегодня вечером он пришел ко мне и застал дома. Не буду хвастать, но скажу, что я приобрел и его симпатию и доверие, — он очень обрадовался меня видеть, даже поцеловал — просто гадко. Болтали на первых порах за чаем, конечно, не о совсем важных делах, но кончил тем, что звал меня непременно приехать к нему в Локарно, где, как он выразился, он нечто в роде генерал-губернатора. Завтра в 10 час. утра я должен быть у него, чтобы познакомиться с Озеровым, совершенно преданным ему человеком. И это недурно. Вечером идем к Огареву на совет. Приехал сюда Бакунин дней на 10 из Локарно, где он проживал, как я вам доносил. Вообще надобно будет больше держаться Бакунина, — Огарев очень слабеет памятью и умом. Уведомьте меня, ехать ли к Бакунину в Локарно, и будут ли выданы на этот проезд деньги».
Следующее его донесение относится к 6 июля (н. с.):
«Сегодня утром, — сообщал «издатель», — Бакунин прислал ко мне отставного поручика Волынского уланского полка Озерова с запискою следующего содержания: «Посылаю вам моего друга Озерова, — он вас проведет ко мне. Буду ждать вас в 10½ час. Ваш М. Бакунин»[86].
«Познакомившись с Озеровым, мы отправились вместе к Бакунину, где застали Серебренникова и еще какого-то неизвестного мне молодого человека. Бакунин, вручая Озерову какое-то письмо, сказал ему: «Понимаешь, надобно вручить так, чтобы ничего не догадались, а ты там переночуешь». Затем, поговорив еще о каком-то револьвере, Озеров отправился. Когда я шутя заметил Бакунину, что он страшный человек, запасаясь револьвером, то он сказал: «Стрелять не буду, а напугать не мешает». По уходе Серебренникова и неизвестного мне молодого человека Бакунин начал прежде всего с того, что снова взял с меня слово, что я к нему приеду в Локарно, и чтобы я во всяком случае перед отъездом зашел к Огареву и повидался с Озеровым, которые, вероятно, попросят доставить ему кое-что. Поговорить они с Огаревым хотели со мною насчет заготовления в России материалов для будущей пропаганды, так как издание «Колокола» теперь, за неимением материалов и средств, прекращается. А заготовить эти материалы я мог бы легко, если бы принял на себя оказать им услугу, отправившись в Россию и собирая эти материалы по их программе. Чтобы не попасть в ловушку, я начал отказываться, Бакунин настаивал, — я снова отказывался, наконец, под предлогом, что, во-первых, не знаю программы, и что, во-вторых, отправляясь так или иначе на все-таки рискованное дело, я должен за границею устроить свои финансовые дела. Тогда Бакунин, пожав мне руку, сказал, что этого не требуется, конечно, сейчас, а что после свидания моего с ним в Локарно, и что он уверен, что я окажу эту услугу. При этом. Бакунин просил меня не строго судить Огарева за его беспамятство, так как он решительно болен, лишнее выпивает и разрушается. То, о чем просил меня Бакунин, была именно та услуга, о которой Огарев хотел со мною поговорить по приезде Бакунина. Мысль принадлежит Бакунину, и он еще прежде писал об этом Огареву. Разговор мой по этому поводу с Огаревым я уже имел честь сообщить вам в одном из моих писем. Бакунин очень жаловался на свое стесненное материальное положение, которое не дозволяло ему жить здесь, и что Огарев более не способен к серьезной работе, а сам он, Бакунин, двигать пропаганду не может. Я ему заметил, что тогда и пропаганда лопнула. Он снова коснулся вопроса поездки в Россию и сказал, что постарается за это время подготовить к работе способных молодых людей, во главе их Жуковского, которого он успел уже отклонить от «Народного Дела». Далее, сбор на пропаганду идет слабо, цареубийство Бакунин решительно отвергает уже потому, «что от теперешнего царя народ более ничего не ожидает хорошего, следовательно, отчасти склонен к восстанию, а от нового государя народ станет надеяться на свое улучшение и поэтому не скоро склонится на сторону революции».
86
С Озеровым, судя по предыдущему письму, Роман должен был бы познакомиться еще 5 июля, на квартире Бакунина. Почему знакомство состоялось не 5-го, а 6-го июля — неизвестно. Записку Бакунина Роман сообщил в копии в текущем донесении, а подлинник представил спустя пять недель, как «оправдательный документ», в бытность свою в Петербурге. Здесь цитируем ее по подлиннику.