М. П. Сажин, по его словам, приехал в Париж к Лаврову «в самый канун франко-прусской войны», т. е. в конце июля 1870 г., а переговоры с Романом относятся к первой половине того же месяца. Донесение агента, следовательно, может иметь реальные основания. Тут не только налицо хронологическое совпадение рассказов Романа и Сажина, но и сходство в определении участия Лаврова в предполагавшемся журнале. Роман подчеркивает основную тему Лаврова — атеизм, что подтверждает и рассказ Сажина. К Лаврову Роман не поехал (так как отправился Сажин, о существовании которого агент не знал), а в дальнейших донесениях Роман обходит имя П. Л. совершенным молчанием. Впоследствии и он поставил крест над мыслью об издании намечавшегося журнала[89].
Особого внимания заслуживает в том же донесении от 14 июля указание Романа, что «Бакунин присоединил еще просьбу повидаться, — конечно, секретно, и когда я уверюсь, что со стороны нет опасности, — в Тверской губернии с его братом и переговорить о его наследстве». Но об этом ниже.
Вскоре Бакунин покинул Женеву, а Роман, как и следовало ожидать, был вызван в Петербург. 28 июля (н. с.) он получил «милостивое письмо и вексель». «Хотелось бы сейчас отправиться, — писал он Филиппеусу 30 июля (н. с.), — да этого так неожиданно сделать нельзя, тем более, что сегодня Огарев получил от Бакунина, по поводу нашего вчера[90] разговора телеграмму, что тот что-то напишет». «Следовательно, надобно ждать несколько дней. К тому же у меня на руках 4-й лист корректуры моего издания, надобно выправить и дождаться метранпажа. Бакунин, уезжая отсюда в Локарно, снова просил меня исполнить миссию. Я отвечал все еще нерешительно, но вчера в удобную минуту я сказал Огареву, что я решился ехать. Я вчера у него обедал по случаю дня его рождения (59 лет) и разорился на 25 руб., купив ему пенковую трубочку, чем он доволен был до слез». Проходит короткое время, и Роман — в Петербурге.
То, что он привез с собою в Петербург и предъявил в III Отделение — ключ к уразумению всего предыдущего.
«Вещественные доказательства», с которыми он приехал из Женевы, неопровержимо доказывают, что Роман почти совсем не преувеличивал в своих донесениях разыгранную им в эмигрантской среде роль. Он настолько «обработал» Огарева, что с полным правом мог считать себя своим человеком в революционной среде, не вызывая никакого недоумения. И заодно с этим он медленно втягивался в тесную дружбу к Бакунину.
29 июля 1870 г. (н. с.) М. Бакунин отправил Огареву из Локарно, куда он незадолго до этого прибыл из Женевы, такое письмо:
«Старый друг Ага. Телеграмма твоя, полученная мною вчера вечером, или ничего не значит, или значит вот что: один из твоих приятелей, человек верный, П. (курсив наш. — Р. К.) или Б., а может быть и третий, неизвестный мне, человек, едет в Россию и соглашается свезти мое письмо к братьям. Соглашается ли он только передать письмо лично или же переслать через верного знакомого ему человека — или соглашается не только доставить это письмо братьям, но стать даже деловым посредником между мною и моими братьями, — всего этого из твоей телеграммы не видно, и эта неизвестность чрезвычайно затруднила меня. Но на всякий случай, я решился рискнуть и послать тебе письмо к братьям, которое прошу тебя прочитать внимательно (курсив Бакунина — Р. К.) вместе с О—вым[91] и, прочитав его, сообразно тому, что ты знаешь о своем отъезжающем друге, решить, должен ли ты или нет поручить это письмо и это дело. Если он, по твоему убеждению, заслуживает полного доверия, если он человек действительно серьезный, пусть он сам прочтет мое письмо к братьям и пусть с полным знанием обстоятельств и дела решит сам, может ли он за него взяться или нет. Мой милый Ага, реши все это, когда будешь не в пьяном, а в трезвом виде, помня, что необдуманным решением ты можешь испортить все и поставить меня в безвыходное положение (курсив Бакунина. — Р. К.). Если у тебя будет малейшее сомнение насчет доброй воли, серьезности и умения (курсив в обоих случаях Бакунина. — Р. К.) твоего отъезжающего друга, ты лучше не отдавай ему моего письма. Ну, а если ты испытал его и веришь в него, отдай. Если ты по той или другой причине не отдашь моего письма к братьям, то прошу тебя послать мне это письмо немедленно назад, — я, вероятно, скоро сам найду средство переслать его братьям. Ну, а если ты найдешь удобными полезным поручить твоему отъезжающему это письмо и это дело, то переговори с ним подробно и толково о том, и когда он думает увидеть братьев, и что он хочет им сказать и предложить для приведения дела к желаемому результату, а также и условься в некоторых невинных терминах, а также и в невинном косвенном адресе, посредством которого он мог бы известить тебя из России об ответе и о намерениях братьев и вообще о ходе дела. Лучший адрес Marie Reichel. Письмо с подписью Анна Калмыкова. Авдотьею будут подписываться братья. А ты мне напиши имя отъезжающего друга и подробно все, в чем вы с ним условились. Твой М. Б. Адрес Marie Reicheclass="underline" Bern, Mattenhof. Mattenheim. Frau Musikdirectorin Reichel»[92].
89
Об этом «предполагаемом журнале», вероятно, и говорит Бакунин в письме к Огареву от 11 августа 1870 г. (См. «Письма Бакунина к Огареву и Герцену» под ред. Драгоманова. П., 1906 г., стр. 403.)
90
Содержание разговора остается неизвестным. Донесения Романа за время 15—29 июля 1870 г. отсутствуют.
92
Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву с примечанием Драгоманова, Женева, 1896 г., стр. 295—296. Русское изд. Врублевского, стр. 398—399.