В Лионе Роман, к своему огорчению, Бакунина не застал. В восставший город он прибыл в полдень 28 сентября, когда Бакунин был уже арестован. К вечеру последний был освобожден, но, конспиративно переночевав в Лионе, он на следующий день уехал в Марсель[105]. Вечером того же дня, 29 сентября, после полуторадневных бесплодных поисков Бакунина и Нечаева, Роман покинул Лион.
В Женеве он нетерпеливо поджидал известий о Бакунине, чутко поэтому прислушиваясь к рассказам Огарева. Через несколько дней Роман доносит, между прочим, из Женевы следующее[106]:
«Огарев получил от Бакунина письмо из Марселя от 3 октября, что 1 числа он, Бакунин, был арестован, но в тот же день освобожден, с тем, чтобы оставил немедленно Лион[107]. Бакунин отправился в Марсель и там ожидает нового восстания в Лионе, надеясь окончательно решить вопрос, и полагает, что без кровопролития не обойдется».
Бакунин приглашает Романа прибыть в Лион и адрес оставить у Паликса. Роман решается отправиться, там он надеется встретить Ланкевича и прислушаться к толкам о Бакунине.
«Повторение катастрофы 28 числа, как полагает Бакунин, вероятно, состоится скоро, и с окончательным результатом бунтовщикам долго ждать нельзя. Главный недостаток у них в оружии, денег тоже нет совсем. Несколько агитаторов отправились в St. Etienne, чтобы привезти оттуда в Лион работников на помощь».
В Лион Роман ездил, главным образом, за Нечаевым, который, по мнению «храброго полковника», должен был там находиться. III Отделение, как можно полагать, требовало от него вторичной поездки в восставший город, чтобы там искать Нечаева, а не Бакунина. Роман отговаривался: «До получения какого-либо обстоятельного известия о Бакунине я не мог позволить себе выехать в Лион[108]. Но сегодня от него получено из Марселя письмо, помеченное 6 октября, в котором он пишет, что дела в Марселе идут не так хорошо, как он надеялся, на всяком шагу дело свободы встречает препятствия, так, 4 числа он был снова арестован на улице из-за подозрения в нем прусского шпиона и только благодаря вмешательству Эскироса (префект) он был освобожден. Эскирос считался самым надежным республиканцем, а между тем он тотчас после лионских происшествий издал циркуляр, по которому ни одна типография не имеет права печатать не только прокламации, но даже и простой афиши без его, Эскироса, дозволения, что прямо даже противоречит декрету временного правительства, освободившего типографии и прессу от всякой опеки. Бакунин в революционных планах своих далеко забегает вперед; надежды его опираются даже на ту революцию, которая, по его мнению, неизбежна во Франции после взятия Парижа и заключения постыдного мира с Пруссиею. Бакунин как будто и сам не доверяет успеху повторения беспорядков в Лионе, но назад идти, говорит, поздно. Об ожидаемом приезде Гарибальди в Марсель (приехал 7 числа, это вы уже, вероятно, знаете) говорит с сарказмом: «Они как будто не в ладу», — что подтвердил и Огарев.
Ввиду всего этого, Бакунин говорит, что на днях выедет в Лион и поселится не в самом городе, но в окрестностях, где Ланкевич ему приготовит комнату. Поэтому, во что бы то ни стало, и я в понедельник еду в Лион.
Преисполненный постоянной иллюзии Огарев, и тот даже сомневается в успехе дела и, покачивая головою, говорит: "Пропадет Мишель без пользы"».
Свой долг исполнить пришлось. Роман, имея теперь сведения о Бакунине, второй раз уезжает в Лион. 18 октября он сообщает из Женевы:
«Из Лиона нельзя было писать — опасно, да и обстоятельства быстро менялись. Я только что возвратился оттуда. Был там арестован, выпущен, и снова префект угрожал арестом, если не оставлю Лиона в 24 часа. Вина не моя. В префекта фанатик красный стрелял 14 числа — не попал. Преступника не поймали. Нечаев был в Лионе, виделся с Ланкевичем, но Бакунина не видел. Уехал обратно в Лондон. При донесении изложу все подробности о нем, полученные от Ланкевича. Бакунин скрывается около Марселя. Мандат издан об его арестовании. В Лион не может еще приехать, но от него все станется.
Префект почти угрозами хотел меня заставить сознаться в солидарности с Бакуниным.
По прибытии сюда застал от Бакунина письма из Марселя. Доказывают отчаяние. Сообщу также при рапорте, — постараюсь написать и окончить завтра.
Я нравственно совершенно убит: много терпел оскорблений, при арестовании народ бросал мне в лицо окурки сигар.
Настроение умов в Лионе самое дикое. Правительство слабо. Революция будет, непременно будет. Сегодня не в состоянии больше писать, — я совершенно убит и расстроен, несмотря на то, что отношения мои к эмиграции после ареста еще должны быть лучше. Девять лет службы, и никто не оскорблял. [...] А тут пришлось терпеть оскорбление от подлецов и мерзавцев-французов»[109].
106
Донесение в подлиннике не сохранилось. Цитируется соответственная справка, составленная в III Отделении.