«Набирает градусы, Григорий Константинович, растет. Вторую мартеновскую печь и блюминг пустили. Третья домна вошла в ритм. Все идет хорошо. И город приводится в порядок после вашей суровой критики».
«Ну, а вы, лично вы, как живете?»
«Хорошо!»
«А почему глаза грустные? Почему растерянное лицо? Почему нет былой уверенности и задора? Я помню вас, Леонид Иванович, веселым и отважным. Что-нибудь случилось?»
«Случилось, Григорий Константинович».
И я ему все рассказал. Ничего не утаил. Выслушал он меня не с каменным лицом, как бы это сделал Булатов. Не списал в утиль. Переглядывался с Зинаидой Гавриловной и улыбался: вот, дескать, какой мой друг Крамаренко ухарь-купец! Да! Когда я кончил рассказывать о своих ресторанных похождениях, он рассмеялся.
«И ты за два дня ухитрился прогулять все свои отпускные и дорожные деньги с пиджаком в придачу?!»
«Прогулял бы и больше, если бы не опустели карманы. Всех угощал, кто хотел выпить за мой родной комбинат».
«Ах, ты пил за свой комбинат? Ну, тогда другое дело».
И опять залился смехом. Смеется и спрашивает:
«Скажи, Леонид Иваныч, как же ты автомобиль ухитрился не прогулять? Неужели не было соблазна продать? Или не нашлось покупателя?»
«Было и то, и другое, Григорий Константинович. Но я сдержался. Ваш подарок мне дороже всяких денег. Простите, товарищ нарком, что так оскандалился. Первый и последний раз».
«Ничего, ничего, Леша, это бывает. Особенно с молодыми. Хорошо, что ты ко мне пришел со своей бедой. Благодарю за доверие…»
Повел меня в свой кабинет, достал из стола деньги и не считая сунул мне в руку. Я стоял перед ним как перед доменным огнем — весь горел и потел. От стыда, конечно.
«Ничего, ничего, Леша, бывает. Бери, дорогой. Деньги у тебя появились, а положить некуда — пиджака нет. Сейчас и это дело уладим».
Позвонил в наркомат, сказал своему помощнику Семушкину, чтобы тот помог мне срочно обмундироваться… Вот как закончилась первая половина моего автопробега на премиальной машине. Хорош я был гусь, а? Н-да! Это ж надо понимать, когда надо казнить, а когда миловать.
И рассказчик хлопнул себя ладонями по коленям, откинул назад, как олень, голову, рассмеялся от души. Я тоже смеялся вместе с ним.
Человеку ничто человеческое не чуждо. Он же, Леня, реальный, а не легендарный Прометей. И не на вершине высоченной колонны, не на небесах обитает, а на земле живет со всеми ее соблазнами. В мелочах он нередко бывал ниже самого себя, но в главном, в труде, всегда оставался на уровне великой эпохи. Живи и здравствуй, веселый, смешливый, любознательный, грешивший в молодости Прометей! Такой ты мне в тысячу раз дороже, чем мраморный, гранитный или золотой[1].
Леня свою душу разогрел солнечным огнем чугунной реки, а я свою — неистребимым жизнелюбием старого доменщика и его воспоминаниями о лихой молодости. Мы шагали по переходным мостикам от домны к домне и попали на самую крайнюю, южную — десятую, ту, где работал старшим горновым сын Леонида Ивановича и мой крестник Федор Крамаренко. Тут, на десятой, чуть ли не каждый час выдают плавку. Через две летки хлещет чугун, а еще через две — шлак. Десятая, сравнительно новая, в несколько раз больше первой, старой.
Федор Крамаренко, голый до пояса, мокрый, будто только что вынырнул со дна водохранилища, стоит на галерее над оранжевым потоком и знакомым мне движением сильных рук выкручивает рабочую рубашку. Отжав добрый литр пота, он встряхивает полуистлевшей тканью и подставляет ее на просушку под воздушную струю вентилятора. И я еще раз с удовольствием вижу, как ураганный ветер подхватывает тряпку, делает ее объемной, неподатливо тугой, оформленной в рубашку огромного размера — как раз под стать богатырским плечам и груди моего крестника.
Жду, пока пот перестанет заливать ему глаза, потом здороваюсь и говорю:
— Булатов видел тебя хоть раз вот в этаком роскошном виде? Спросил, сколько потов ты проливаешь за смену?
— Ни к чему это директору. Мне ведь жарко, а не ему. Я потею, а не он.
— А ты бы взял да и ткнул ему в нос соленую от пота рубашку и предложил влезть в твою шкуру.
— Не по его размеру моя шкура. Двоих Булатовых спрячу.
Леонид Иванович тем временем, пока мы с Федором разговаривали, куда-то исчез.
— Шутками отбояриваешься, Федор! — сказал я.
— А что делать?
— Кислород надо требовать у Булатова. Для себя не хочешь постараться, так поработай на домны.
— А где он его возьмет, кислород? Станция на комбинате маломощная.
1
Прототипом Леонида Ивановича Крамаренко послужил Георгий Иванович Герасимов, действительный герой девяти наших пятилеток. О нем немало рассказано мною в документальной книге «Войди в огонь, в котором я горю».