В тягостном смущении он было попытался пробормотать несколько смягчающих слов, но она не дала ему времени на это и, шутя и поддразнивая, почти вытолкала его за дверь, затем порывисто замкнула ее за ним.
Едва графиня осталась одна, как стыд и оскорбленное самолюбие внезапно исказили ее лицо: улыбка превратилась в гримасу, на гладком и чистом ее челе показалась грозная складка, а на засверкавших злобою глазах появилась долго сдерживаемая слеза. Из стесненной груди ее вырвался глубокий вздох. Так стояла она около порога, сжимая в кулаки свои маленькие изящные руки и устремляя неподвижный взор на дверь, только что закрывшуюся за ее оскорбителем. Если бы страстные желания обладали магическою силою убивать человека, Янсен не вышел бы живым из дому.
В соседней комнате раздались шаги. Она быстро оглянулась, провела по глазам рукою и залпом выпила стоявший на ближайшем столе стакан холодной как лед, воды. Она снова владела собой.
Вошла уже пожилая женщина в поношенном черном платье, которое, несмотря на свою ветхость, говорило о привычке его владетельницы одеваться с изяществом. Ее манера говорить обнаруживала бывшую актрису. Ей было, видимо, уже за сорок лет, но года скрадывались под искусно наведенными румянами, и мягкие правильные черты лица были далеко не неприятны.
— Вы еще здесь, моя милая? — воскликнула графиня, с трудом скрывая свою досаду. — Я думала, что вы уже давно соскучились в вашем, вами самими выбранном уединении, и ушли.
— Я провела чрезвычайно приятный вечер и хотела вас еще поблагодарить за него: я не помню, чтобы мне приходилось слышать столько хорошей музыки, как в эти немногие часы, с тех пор как я потеряла голос и покинула сцену. Этот вечер был для меня все равно что манна в пустыне, право, манна в пустыне, дорогая моя графиня! И как хорошо сделала я, что слушала музыку там, из моей темной ложи. Правда, что тот, с кем главным образом я не желала встречаться, меня бы по всем вероятиям и не заметил. Со времени своей новой связи, он, кажется, стал слеп для всего остального, да, кроме того, и годы, прошедшие со времени нашего последнего свидания, позаботились о том, чтобы сделать меня неузнаваемою. Но представьте себе, графиня, что молодой художник, тот самый, который загородил нам дорогу в ту ночь, когда мы нашли картину, случайно зашел в вашу спальню, но, к счастью, поспешил опять ретироваться. Впрочем, ночь была лунная, светлая. Кто знает, ведь он, может быть, узнал бы меня, особенно увидав картину?..
— Да? — кивнула графиня. — Вы правы, кто может это знать!
Она не слыхала ни слова из того, что говорилось.
— О, моя дорогая покровительница, — продолжала актриса, — если бы я только могла описать вам, какое страшное негодование овладело мною, когда увидела, что он, этот бездушный, жестокий человек, виновник несчастий моей бедной дочери, входил сюда, встречаемый всеобщим уважением, с таким гордым и высокомерным видом, когда я услышала его голос и надменные речи, которыми он бросал вызов в лице всему обществу, — о, вы не знаете, как я его ненавижу, но ведь мать должна, обязана ненавидеть врага своей дочери — не правда ли? Тем более, если эта дочь так неразумна, что продолжает любить человека, который ее отверг, изгнал из своего дома и отнимает у нее единственное утешение — выплакать горе, обнимая своего ребенка.
Она театрально прижала носовой платок к глазам, как бы подавленная сильным горем.
Графиня окинула ее холодным взглядом.
— Не играйте со мною комедии, моя милая, — сказала она резко. — После всего того, что вы рассказали мне о вашей дочери, я не думаю, чтобы она была так несчастна. Из чего заключаете вы, что она его еще любит?
— Я знаю ее сердце, графиня! Она слишком горда, чтобы стонать и жаловаться. Разве она не пригласила бы жить с собою свою мать, если бы ей не пришлось тогда обходиться без всяких известий о ребенке? Если бы вы знали, как тяжело мне быть шпионом, чтобы по временам иметь возможность посылать ей весточку о здоровье ее жестокосердого мужа и бедного невинного ребенка! И несмотря на это, милостивая моя покровительница, если бы мне когда-нибудь удалось снова связать разорванные узы и освободить неблагодарного, непостоянного мужа из сетей его недостойной страсти, возвратить его в объятия законной жены!
Слезы казалось, душили ее; графиня сделала нетерпеливое движение.
— Довольно, — сказала она, — теперь уже поздно, я устала. Но в самом деле, что-нибудь нужно же сделать. Если не вывести этого человека на прямой путь, с которого он сбился, то великий талант его погрязнет в омуте недостойных любовных интриг и ненормальных житейских условий. Приходите завтра опять ко мне в обеденную пору, мы поговорим с вами подробнее. Прощайте!
Она развязно кивнула певице головой. Последняя почтительно поклонилась, хотела быстро удалиться из комнаты, но обернулась на пороге, услыхав свое имя.
— Не находите вы… что я сегодня оделась особенно не авантажно, милая Иоанна? Мне кажется, что я кажусь ужасно старою и некрасивою в этой венецианской куафюре. Кажется, что я сделала бы лучше, отложив вечер… Я едва держалась на ногах от нервных болей.
— Вы имеете то преимущество перед всеми нами, что даже страдания идут вам к лицу. Я уловила из своей закрытой ложи слова, которые могли бы вам доказать, как вы несправедливы к себе.
— Вы мне льстите, — горько усмехнулась графиня, — но ступайте, ступайте! Не можете же вы доказать мне, что собственные глаза меня обманывают.
Когда певица ушла, Нелида оставалась еще некоторое время на том самом месте, где простилась со своею гостьей. Она пробормотала несколько слов на своем родном языке, потом произнесла по-немецки: «Он требовал наказания. Его желание исполнится — исполнится — исполнится!» Затем она подошла и остановилась перед зеркалом над камином, перед которым слабо мерцало красноватое, почти потухающее пламя лампы. Свечи на рояле почти догорали. При этом слабом двойном освещении щеки ее казались еще более увядшими, глаза еще более впалыми, а складки между бровями еще более глубокими.
«Неужели мне действительно уже слишком поздно для того, чтобы быть счастливою?» — проговорила она про себя. Она вздрогнула от ворвавшейся в комнату струи холодного ночного воздуха, медленно вынула из волос розу и бросила ее на пол, так что лепестки рассыпались по ковру; потом отколола кружевной вуаль, вынула гребень и отбросила назад волосы. Кровь бросилась ей при этом в голову, глаза сверкнули, она опять начинала находить удовольствие в самосозерцании. «Il у a pourtant quelques beaux restes,[38] — произнесла она. Потом, склонив голову на грудь и рассуждая сама с собою, она перешла на другой конец комнаты, приблизилась к открытому роялю, ударила рукою по клавишам, отчего они издали неприятный, нестройный звук, и, сардонически улыбаясь, воскликнула: — Он хочет наказания! Он его получит, получит!» И, снова скрестив руки на грудь, она перешла в кабинет и остановилась перед картиною молодого грека. Графиня знала эту картину наизусть, но тем не менее так углубилась в нее, точно видела ее впервые. Вдруг она почувствовала на шее горячий поцелуй.
За нею стоял Стефанопулос.
— В уме ли вы? — прошептала Нелида. — Чего вы здесь ищете? Сию же минуту уходите: сейчас явится сюда моя горничная.
— Она спит, — прошептал юноша. — Я сказал ей, что сегодня вы не нуждаетесь более в ее услугах. Не гневайтесь на меня, графиня… на меня, который живет только вашей улыбкой, — для которого сосредоточиваются в одном вашем взгляде все муки ада и все блаженства рая.
— Ш-ш! — вымолвила она и протянула ему свою руку, которую он страстно схватил. — Вы говорите пустяки, мой друг, но я люблю звуки вашего голоса. Впрочем, сердиться на вас невозможно — Vous etes un enfant.[39]