— Любезный Коле, — возразил Феликс. — Я желал бы позаимствоваться от вас чем-нибудь более полезным, нежели прогулки и купанье в озере, а именно вашим искусством всегда знать то, что хочешь, и желать только возможного. Принесли ли вы это искусство с собой на свет божий или же мало-помалу усвоили его себе, заплатив за уроки, как платил и я за все, чему научился?
— Лучшее из всего, что во мне есть, даровано мне матерью-природой, — отвечал бледнолицый Коле, спокойно продолжая работать. — Видите ли, я выступил в свет горемычным бедняком, наделенным очень скупо благами, которые даются в удел так называемым счастливцам, владельцам поместий и другим подобным любимчикам судьбы. В детские годы я не был избалован жизнью, которую продал бы тогда очень дешево. Потом я, однако же, заметил, что обладаю качеством, которое было ценнее красоты, богатства, остроумия, большого ума и всех вообще сокровищ мира. Я разумею способность видеть наяву сны и самому толковать их. Действительность света со всеми своими радостями и наслаждениями была для меня, горемыки, как будто заперта. Такое неказистое растеньице, как этот Филипп Эммануил, это желтоватое, тщедушное существо в плохом платьишке, не способное ни увлекать женщин, ни импонировать мужчинам, как только могло оно осмелиться думать занимать место за роскошною трапезою счастливчиков мира сего! Поэтому я отстранился и ревностно старался создать себе другой, отдельный, только мне одному принадлежащий мир, из которого никто не может меня вытолкнуть и который куда прелестнее, возвышеннее и совершеннее будничного мира, меня окружающего. И так как я не тратил моего времени и сил ни на что другое, не вдавался ни в шаткие денежные спекуляции, ни в глупейшие честолюбивые помыслы, не занимался даже любовными похождениями, то духовная моя природа могла развиться прямо и нормально, что дается в удел далеко не всякому, и я невольно смеялся, замечая, что приятели нередко принимают меня за простака и человека ограниченных способностей.
Такая сосредоточенность помогла мне достигнуть таинственного счастья, между тем как я в редких лишь случаях видел, чтобы чрезмерные желания и безграничные стремления других людей приводили бы к тому же результату. Chi troppo abbraccia nulla strige,[49] говорят мудрые итальянцы. Я захватываю в свои объятия одно лишь искусство и обнимаю его тем пламеннее, что обладаю им только для себя одного. Вот вам и весь секрет. В этом мире существует гораздо более справедливое распределение добра и зла, счастья и несчастья, чем мы обыкновенно полагаем, особенно же в тяжелую минуту.
Феликс молчал. Он хотел было сказать, что завидует Коле. Последние слова этого скромного человека поразили барона своею очевидною справедливостью. Ведь он сам не променял бы ни на какое душевное спокойствие свою душевную тревогу, которая, невзирая на причиняемую боль, все-таки давала ему чувствовать, что на земле существует еще такое милое существо, как его возлюбленная, и что она так недалеко от него.
Эти размышления были прерваны приходом седой старушки, которая, когда бывала трезвою, всегда отлично управляла хозяйством Росселя и теперь пришла звать гостей в сад, к обеду. Стол был накрыт недалеко от дома в тенистой беседке. Розенбуш и актер успели только что вернуться из своих деловых экскурсий; один с сосудом, полным форелей, другой с таким выражением лица, которое ясно говорило, что он действовал также не без успеха и, по всем вероятиям, достиг всего желаемого.
Розенбуш был в парадном своем костюме, в бархатном сюртуке фиалкового цвета и белом жилете. На голове была надета исполинская панамская шляпа, из-под широких полей которой виднелись снова отраставшие, недавно напрасно остриженные волосы и рыжая борода. Его добродушное, веселое и красивое лице сияло всеми радостями мира, и так как Эльфингер прилагал всевозможные старания быть приятным гостем и Феликс также силился загладить причиненный вчера испуг, то обед был приправлен веселыми шутками и целым потоком забавных рассказов и речей.
В необходимых материальных принадлежностях веселого обеда также не было недостатка, и Коле, который добровольно принял на себя обязанность кельнера, беспрестанно вставал и вытаскивал из погреба покрытые пылью бутылки одну за другою. Толстяк хотя сам пил немного, но имел тем не менее страсть хранить в погребе редкие сорта вин, хотя и не всегда в большом количестве.