Только по окончании этого представления, полного такого комизма, что даже почтенная крестная чуть было не потеряла от смеха равновесие и тем самым поставила Коле в необходимость себя поддерживать, только тогда Розенбуш догадался, что он, может быть, этим самым оскорбил набожную невесту Эльфингера. Он просил у нее тысячу извинений с видом глубокого раскаяния, тогда как, в сущности, был очень доволен тем, что доставил ей возможность предвкусить ожидающие ее впереди монастырские радости. Вслед за тем, как бы из желания загладить свой промах, он стал наигрывать на флейте О sanctissima[50] так мило и с таким одушевлением, что даже неукротимая Нанни присмирела и стала подпевать, увлекая своим примером и сестру. Этот случайный хорал, среди уединенной тишины озера, звучал действительно прекрасно. Эльфингер, обладавший прекрасным тенором, старался изо всех сил поразить сердце своей соседки. Только оба гребца молчали; Коле насупился как ворон, а у Феликса было так тяжело на сердце, точно грудь его была сдавлена семью обручами.
Мирно и весело плыли они по озеру, незаметно увлекаемые поднявшимся западным ветерком; их влекло к противоположному отлогому берегу, сквозь мягкую зелень которого приветливо красовался небольшой домик, служивший увеселительным местом и гостиницей. Эльфингер предложил выйти здесь на берег и напиться кофе, против чего никто ничего не возразил. Пока лодка медленно подплывала к берегу, он затянул песню, сочиненную Розенбушем для какого-то праздника в раю. Песня была переложена на общий знакомый мотив, и автор искусно аккомпанировал ее на флейте.
«Когда Господь прогнал из рая Адама, Адам в поту лица сеял и пахал, едва отдыхая в воскресенье. Тогда порою они вздыхали: о, Ева, как тяжело быть первыми людьми!
Но когда Господь переложил свой гнев на милость, когда все плоды и рожь стали зреть, а дети подрастать, и Каин не был еще братоубийцею, тогда Адам и Ева могли иногда дозволять себе кое-какие забавы.
От времени до времени он берется за доску и рисует на ней, как умеет, зеленый сад, животных в счастливой райской обстановке. Потом рисует себя и свою возлюбленную такою же прекрасною, какою он ее увидел впервые.
Не завядшею и старою мужичкой, а такою, какою ее создал Бог, на утешение мужа и на восхищение глаз. Тогда ему становилось легко и хорошо на сердце, и в благодарность он сделал из дерева изображение Господа, имевшее с ним отдаленное сходство.
Когда Ева увидела это, она стала громко и звонко воспевать хвалу Богу в хоралах и псалмах, так чудно, — одному небу известно, где только она успела так научиться; пение ее служило даже самим ангелам в назидание, а святая. Цецилия постоянно ей аплодировала.
Так жили оба весело. Скоро этому научилось и молодое поколение. Люди жили среди пения и веселия и все более и более украшали свои дома. Силой искусства весь мир обратился в рай.
Кто сочинил эту славную песнь? — ее сложил за стаканом вина мюнхенский художник; и когда ему тяжело живется на свете, он седлает своего Пегаса и весело пускается на нем — назад в потерянный рай».
ГЛАВА VI
Во время пения они так близко подъехали к берегу, что до сада ресторана, в котором за многочисленными столами сидело пестрое воскресное общество, доносились не только звуки флейты, но и сами слова песни. Некоторые из посетителей покинули свои места и поспешили встретить музыкантов; так как Розенбуш имел обширное знакомство, то его радушно приветствовали со всех сторон. Предложив руку своей даме, которая вдруг присмирела, видимо, смущенная опасением, что и она с своей стороны может быть узнана кем-нибудь из знакомых отца, Розенбуш, внутренне торжествуя, повел ее сквозь толпу к единственному еще свободному столу. Остальные пошли за ним, исключая Феликса, который остался еще на несколько минут у лодки, чтоб поправить что-то у руля. Осматриваясь, чтобы отыскать своих приятелей, Феликс узнал их наконец среди толпы по кокетливой шляпке Нанни и семейной шляпе ее рыцаря. Вдруг он отчего-то остановился под жгучими лучами солнца, устремив неподвижный взор на небольшую беседку, в которой возле круглого стола сидело шесть человек.