— Если бы кто услышал вас, говорящего таким образом, он мог бы подумать, что вы, милый Коле, просто бездушная рисовальная машина, способная даже среди сцен убийства и кровопролития думать о своей госпоже Венере. Но я знаю, что вы делаете это для поддержания в себе бодрости, подобно тому, как Шнец, чтоб подкрепить силы после первых волнений и хлопот, вызванных любовью к ближнему, выпил стакан грога и закурил трубку. Каждый прибегает к тем средствам, которые ему более помогают, а ваше принадлежит к числу тех, которые можно иметь всегда при себе. Ну а теперь подойдите-ка сюда и посмотрите на лежащий перед вами модель. Эти аристократические семьи все же производят по временам экземпляры, к которым как раз может быть применено выражение noblesse oblige.[59] Экая шея у этого юнкера! Посмотрите, Коле, как отчетливо рисуется, сквозь туго натянутый рукав рубашки, его бицепс… Настоящий юный Ахилл, согро di bacco![60] У меня, право, есть желание срисовать его именно теперь, при мягком вечернем освещении… если б только у меня под рукой были краски и полотно…
— Этим я могу служить вам, — прервал его Коле так же вполголоса. — Я только вчера еще приобрел раму с натянутым на нее холстом. Старушка Катти желала иметь свой портрет для своих правнуков — я думаю, формат этот будет пригоден для вас.
— Оставьте, добрейший. В конце концов, благоразумнее, пожалуй, изучать природу глазами. Да притом он слишком раскидывается и мечется. Но посмотрите теперь опять — лоб выдается, просто прелесть. Неудивительно, что это замечательное построение лобной пазухи пользуется успехом у женщин; даже сама колдунья Ценз, обыкновенно такая зубастая, так и бежит за этим молодцом. Я бы желал только…
В эту минуту отворилась дверь и та, о которой только что говорили, ступая на цыпочках, осторожно, как бы крадучись, вошла в комнату с букетом в руке. Но как ни осторожны были ее шаги, они, по-видимому, все же разбудили больного. Он пошевельнул правой рукой, простонал и медленно раскрыл глаза.
— Прекрасные цветы! — сказал он. — Добрый день! Как дела? Что поделывает искусство?
Затем, не дожидаясь ответа и как бы припоминая что-то виденное во сне, продолжал:
— Я желал бы только знать — действительно ли это была она? Справлялся кто-нибудь обо мне?
Ценз осторожно подошла к больному, протянула ему букет так близко, что на бледном лице его отразился пунцовый колер роз, и проговорила шепотом:
— Мне поручено передать вам поклон от миленькой барышни, она была внизу в саду, спрашивала о вас и приказала вам поскорее выздоравливать. Я думаю, вы догадываетесь, о ком я говорю? Это та самая барышня, которая не хотела принимать участия в танцах.
Глаза его неподвижно остановились на букете; то, что он услышал, наполнило его таким блаженством, такою радостью, что ему казалось, что он все еще видит сон; напрягая все свои силы, приподнял он голову, чтобы прикоснуться к цветам губами.
— Ценз, — спросил он, — действительно ли ты говоришь правду?
— Это так же верно, как и то, что я жива; барышня под конец даже заплакала, так что мне самой стало жалко, хотя…
Лицо больного озарилось улыбкой. Он хотел что-то сказать, но волнение было слишком сильно. У него закружилась голова, и, испустив тихий, но не болезненный вздох, он закрыл глаза и тотчас снова впал в прежнюю свою полудремоту.
КНИГА ПЯТАЯ
ГЛАВА I
Анжелика собиралась идти к своей подруге, чтобы отправиться вместе с нею и Янсеном на виллу Росселя, когда к ней вошел Розенбуш и передал ей незапечатанное послание на имя Росселя и его друзей. Послание это было в юмористических стихах, в которых Розенбуш выражал свое соболезнование о положении Феликса и в то же время радовался, что благородные части барона остались неповрежденными. Затем он высказывал сожаление о том, что друзья Феликса принуждены исполнять обязанность сиделок вместо того, чтобы, пользуясь хорошею погодой, устраивать прогулки и наслаждаться природой. Сам он не мог быть сиделкой, потому что прикован к дому, так как обязан представить в редакцию «Летучего листка» несколько иллюстраций, за которые надеется получить деньги для уплаты хозяину квартиры и проч, и проч.
На третьей странице этого письма, украшенного самыми затейливыми расчеркиваниями и заглавными буквами, автор изобразил самого себя на тощей крылатой кляче; в руках у него, вместо меча и щита, были рейсфедер и палитра, на которой вместо герба был нарисован розовый куст с опавшими листьями. Два человека тянули упрямое животное, один под уздцы, другой тянул за хвост к дверям, на которых помещалась надпись: «Редакция “Летучего листка”». Толстый гражданин Мюнхена, без сомнения, вышеупомянутый «домохозяин», стоял в дверях, держась за бока и надрываясь от смеха.