Таким образом, невзирая на ясные осенние дни, на вилле Росселя было как-то пасмурно. Выздоравливающий Феликс тоже не особенно радовался возвращению к жизни. Ласковый привет, который послала ему его прежняя любовь, привет, во все время болезни наполнявший душу Феликса чувством неизъяснимого блаженства, с возвращением сознания совершенно изгладился у него из памяти. Он знал только, что дядя наводил ежедневные справки о состоянии его здоровья и что они не оставят Штарнберг до окончательного его выздоровления. Но это было участие такого рода, на которое мог рассчитывать и каждый добрый знакомый. Впрочем, то, что с ним случилось, нисколько не изменяло положение дел. Борьба на жизнь и смерть с лодочником за кельнершу, — был в самом деле многознаменательный факт, несомненно свидетельствовавший о твердости его принципов относительно свободы нравов и неразборчивости в выборе знакомства, и представлял собою новое доказательство, как правильно поступила она, прервав с ним всякую связь. И под каким предлогом мог он довести до ее сведения обстоятельства, которые могли бы пролить истинный свет на случившееся? Какой интерес мог возбуждать в ней образ действий человека, от которого она раз навсегда отказалась? Разве для нее не все равно, будут ли его необузданные поступки одною степенью лучше или хуже?
Но хотя гордость Феликса отвергала всякую мысль о сближении, душа у него все-таки же болела. Когда рана его зажила настолько, что он уже имел возможность взяться за перо, Феликс не раз собирался писать к дяде. При этом можно было бы включить также словечко и о последнем трагическом событии. Но когда он садился к письменному столу, ему всегда казалось, что всякое извинение и разъяснение ни к чему повести не может и должно только ухудшить положение дел. К тому же была ли какая-нибудь возможность отрицать то, что в глазах ее было, разумеется, самым тяжелым грехом — факт того, что он танцевал с Ценз?
Феликс разрывал в клочья начатые письма и со скрежетом зубов покорялся своей судьбе безвинно страдать и слыть хуже, чем он был в действительности.
Однажды, сидя одиноко на садовой скамье, увидал он дядю, который, еще не доходя до ограды сада, весело кивал ему головою. Феликс встал и, слегка покраснев, частью от слабости, частью вследствие замешательства, сделал несколько шагов по направлению к гостю.
Но дядя сам весело и стремительно бросился к нему навстречу и сжал его так крепко в своих объятиях, что Феликс, улыбаясь, попросил его обходиться осторожнее с не закрывшейся его раною. Дядя перепугался, стал извиняться и, осторожно поддерживая больного, подвел его опять к скамейке, расспрашивая с наивным любопытством про все подробности бывшего с ним приключения. По-видимому, он был очень доволен повествованием Феликса.
— Нечего сказать, благословенная сторонка эта Бавария! — говорил он, потирая руки. — Поистине, нет никакой надобности отправляться за Геркулесовы столбы к краснокожим; можно видеть поразительные случаи убийства ближе, в собственном своем германском отечестве. Ну, а теперь скажи-ка всю правду-матку насчет девушки, от которой и приключилась вся беда! Как только дошел до меня слух о твоей ране, я сейчас же спросил: ou est la femme?[61] Когда же мне сказали, что она отправилась на лодке с тобою и во время болезни за тобою ходила, я сейчас же сообразил, в чем дело! От меня тебе нечего таиться! Эта маленькая туземная ведьма — у нее ведь рыжие волосы… ха, ха! — они, кстати, всегда были для тебя опасны. Помнишь ли ты таинственное приключение с рыжеволосою англичанкою на морских водах… ха, ха! Вот и теперь опять… ха, ха! Но что с тобою, душа моя? Ты то бледнеешь, то краснеешь?.. Ты, может быть, слишком долго…
Феликс с видимым напряжением поднялся. Выражение лица сделалось мрачным, глаза засверкали.
— Дядя, — сказал он, — твои сведения неверны; но это все равно. Девушка, до которой мне так же мало дела, как и до сумасброда, который меня ранил, снова оставила дом, и, вероятно, все этим и закончится. Но зачем упоминаешь ты о старой истории, воспоминание о которой мне так тяжко?..
— Тысячу раз прошу извинения, душа моя! У меня так с языка сорвалось; ты знаешь, невзирая на мои шестьдесят один год, я все-таки еще старый, неисправимый, etourdi,[62] но клянусь всеми богами и богинями, — никогда ни малейшего намека. Однако этот пламенный юноша совсем побледнел! Послушай, дорогой мой, ты бы должен был больше беречь себя и тщательно избегать всякого душевного волнения. Я намеревался перевезти тебя к нам — в конце концов, мы имеем ближайшее право ходить за тобою, но так как ты действительно слабее, чем я предполагал, и притом душевное волнение может вредно на тебя подействовать, то…