— Вам этот костюм был бы так же как нельзя более к лицу, — сказал артист, обращаясь в первый раз к незнакомке. Она рассеянно засмеялась и вздохнула, но ничего не возразила.
Нелида быстро переглянулась с нею и спросила художника, в каком костюме думает он сам быть на балу.
— Мои ограниченные средства, — чистосердечно и прямо отвечал Розенбуш, — не позволяют делать больших расходов. Я оденусь капуцином, тем более что моя борода как будто создана для этой роли, и так как я при подобных случаях обязан угостить общество стихами, то на этот раз я отделаюсь тем, что произнесу торжественную проповедь.
— Проповедь ваша будет, разумеется, весьма остроумна и игрива, — сказала графиня. — Но в этом костюме a la longue[86] должно быть жарко и неудобно. К тому же нелегко приискать соответствующий и удобный для танцев костюм вашей даме.
— К несчастью, я в настоящее время нахожусь в таком положении, что мне гораздо легче соблюсти обет целомудрия, чем почтенным отцам и собратьям моим по ордену. Единственная дама, на которую я, признаться, рассчитывал… Но я не смею во зло употреблять ваше внимание, рассказывая о личных моих делах.
— Напрасно так думаете, господин Розенбуш. Исповедуйтесь перед нами совершенно смело. Вы встретите у нас полнейшее сочувствие.
— В таком случае я сознаюсь, что давно уже ангажировал молодую девушку, о которой могу сказать, что она заняла бы на нашем балу первое место после невесты Янсена. К сожалению, ее родители, мещански мыслящие, ограниченные люди, не позволяют девушке принять участие в невинном райском маскараде. Вы, конечно, поймете, милостивые государыни, что для меня легче соблюсти во всей чистоте монашеские обеты, чем довольствоваться первой встречной…
Он покраснел и стал отирать правой рукой, одетою в перчатку, пот, выступивший у него на лице.
Нелида опять обменялась взглядом с незнакомкой. Певица, успокоенная тем, что Розенбуш ее не узнает, также подошла к кровати и, по-видимому, с большим интересом вслушивалась в разговор.
— Может быть, — сказала графиня, — я буду в состоянии помочь вашему горю и вознаградить потерю дамы… Перед вашим приходом мы говорили о том, как жестоко распорядилась со мною судьба, приковавшая меня к постели как раз на время карнавала. Я сама, конечно, теперь в таких летах, когда танцы уже не к лицу, поэтому, в конце концов, страдалицею является, собственно говоря, молодая моя приятельница Сент-Обен, чистокровная немка, хотя этого и нельзя заключить по ее физиономии. Вообразите, я приглашала ее к себе нарочно затем, чтобы показать мюнхенский карнавал, а вместо того теперь ей приходится подвизаться у моего изголовья в христианских добродетелях. Ах, если бы нашелся кавалер, которому я могла бы поручить ее со спокойной совестью…
— Многоуважаемая графиня, — вскричал восхищенный Розенбуш, вскакивая с места. — Предлагаете вы мне это серьезно? И вы, сударыня, не откажетесь?..
— Вы очень добры, милостивый государь, — сказала незнакомка мягким, звучным голосом, проникнувшим в самую глубину сердца почтенного Розанчика. — Действительно, мне доставило бы большое удовольствие заглянуть втихомолку в здешний артистический кружок, о празднествах которого я так много слышала. К несчастью, я так застенчива, что не посмею решиться, даже под покровительством такого надежного рыцаря, как вы, явиться в совершенно незнакомом для меня обществе, и притом даже без маски.
— Вполне понимаю вас, сударыня, — воскликнул с жаром Розенбуш. — Про нас, артистов, рассказывают такие небылицы, нам приписывают такие похождения, которые, разумеется, пугают дам вашего круга. Но вы увидите, что на самом деле мы много лучше нашей репутации. Если угодно, я добуду для вас монашеское одеяние, совершенно схожее с моим костюмом. Тогда стоит только накинуть на голову капюшон, и вас ни за что не узнают. Приделайте себе седую бороду, набелите брови, и дело в шляпе. Вам можно будет наблюдать всех и все, словно из-за занавеса или из глубины ложи, а между тем никому и в голову не придет, сколько прелести и грации кроется за грубым монашеским капюшоном. Еще, пожалуй, могут подумать, что я веду под руку молодую девушку, послушную дочь неумолимых родителей, тайно вылетевшую из своей клетки.
Незнакомка встала, подошла к постели и, наклонившись к графине, перемолвилась с ней несколькими словами. При этом она казалась еще привлекательнее, чем когда сидела на месте.
Вполне увлекшийся Розенбуш не мог отвести глаз от роскошного, грациозного ее стана и с сильно бьющимся сердцем ожидал результатов тайного совещания.