При этой умно рассчитанной, страстной речи в Янсене снова пробудилось отвращение к жене. Но он принудил себя оставаться спокойным.
— Я не скрыл от тебя, — сказал он, — что теперь более, чем когда-либо, настаиваю на нашем разводе, так как желаю вступить в новый брак. Если бы у тебя был какой-нибудь интерес помешать моему счастью, то сопротивление с твоей стороны было бы понятно, хотя оно обнаружило бы в тебе отсутствие всякой гордости. Но тебе следовало знать меня лучше. Ты должна была знать, что я совершенно серьезно настаиваю на полном разрыве. Я не хочу, чтобы злостное упрямство женщины помешало мне и любимому мною существу пользоваться счастьем. Я готов на все, чтобы только освободиться — слышишь ли? — на все! Поэтому я говорю тебе: скажи свою цену. Я понимаю, как дорого тебе желание видеть меня прикованным к цепи. Но вещи, даже еще более дорогие, имеют определенную ценность. Назначь цену твоей ненависти и злобы — я заплачу, хотя бы для этого мне пришлось, как поденщику, работать с утра до ночи.
— Это было бы лишнее. Твоя подруга, как я слышала, имеет порядочное состояние. Но ты заблуждаешься. Я не жадна. Отдай мне ребенка, и я так же мало буду вспоминать об отце, как будто никогда его и не знала.
— Женщина! — воскликнул Янсен, возмущенный до глубины души, так как он понимал, что Люси разыгрывала комедию.
Он опомнился и, усевшись в кресло около дивана, сказал ей таким тоном, как будто сообщал нечто для него совершенно безразличное:
— Хорошо, ты остаешься нечувствительною к моим словам и просьбам. Но позволь сказать тебе: я так же твердо решился освободиться, как твердо намерена ты держать меня в гнусном рабстве.
Если ты согласишься на законный развод, тебе не придется на меня жаловаться. Я удвою содержание, которое ты до сих пор получала, и готов дать удостоверение, что ты не лишишься его даже в случае вступления во второй брак. Ты улыбаешься и, кажется, мне не доверяешь? Будем откровенны. Ты молода и хороша; положим, мне не верится, что ты когда-нибудь найдешь себе мужа по вкусу… но это к делу нейдет. Если же ты будешь противиться….
Она посмотрела на него с такою детскою наивностью и с таким насмешливым любопытством, как будто дело шло о развязке какого-нибудь водевиля.
— Ну, что тогда? — спросила она.
— Тогда я употреблю все старания разбить твою жизнь, как ты разбила мою; буду преследовать тебя своею ненавистью, куда бы ты ни бежала, что бы ты ни делала. Я знаю, как ты живешь; знаю, что ты не упускала случаев утешиться в потере супруга. Но ты давно уже мне опостылела, и я не думал даже хоть сколько-нибудь беспокоиться или печалиться о том, кому ты себя отдавала. Теперь это будет иначе. Я приставлю к тебе сторожа, единственно для того, чтобы следить за каждым твоим шагом, за каждым твоим действием и доставлять мне то, чего мне до сих пор недоставало — доказательств, что ты точно так же попираешь ногами мою честь, как попираешь мое счастье. Тогда я открыто выступлю против тебя и сорву маску с твоего лживого лица. Тогда я…
— Не трудись продолжать, это будет лучше, — прервала она его холодно. — Ты был настолько добр, что предупредил меня, а потому пойми, что я сумею, — если вообще только мне придет охота поветреничать, — обезопасить себя от проницательности твоих шпионов. Ты только вовлек бы себя в напрасные расходы и ничего бы не добился. Такие слабые доказательства, как перчатка, оставленная в моей комнате, может быть, доктором, которую чрезвычайно умная собака… a propos[96] мне действительно жаль, что я была невольною причиной смерти твоего друга, хотя этот замечательный знаток людей чувствовал ко мне такое же непреодолимое отвращение, как и его хозяин. Ты, без сомнения, желал бы другой развязки. Между тем, как ни ничтожна моя проклятая жизнь и хотя ты можешь найти себе другую жену еще скорее, чем другую собаку…
— Женщина! — воскликнул Янсен, выведенный из себя дерзкой насмешкой в такую мучительную минуту, — ни слова более.
— Или!
Она посмотрела на него вызывающим взглядом, выпрямившись во весь рост и скрестив на груди руки.
— Или я положу этому конец иначе, чем ты думаешь. Довольно вам смеяться и издеваться надо мной. Карета, которая привезла тебя, чертовку, сюда с твоим возлюбленным, завтра…
Он поднял кулак, как бы желая ударить ее им, как молотком по голове. Она выдержала его взгляд, даже не моргнув.