На этот раз она была необыкновенно хороша. На ней было черное прозрачное платье, сквозь которое виднелась белая шея. Анжелика сама распорядилась костюмом, чтобы сосредоточить на лице все освещение; прическа, выказывавшая весь контур головы, так как почти все волосы были распущены сзади, и только несколько локонов лежали на плечах, была также изобретена художницей. Теперь же, при ровном правильном освещении, матовая белизна тела и нежные белокурые волосы чудно сливались в одно целое, а глаза горели так ярко и вместе с тем так кротко из-под длинных ресниц, что можно было совершенно понять Анжелику, утверждавшую, что с такой модели, собственно говоря, нельзя было рисовать, так как состязаться с такими красками могли только разве золото, жемчуг и сапфир.
Тем не менее первый цвет молодости уже прошел. Вглядевшись хорошенько, можно было заметить там и сям морщинку, резкую черту; спокойные движения благородной фигуры не оставляли также ни малейшего сомнения в том, что улетели уже те года, когда девушка, как птичка, порхая взад и вперед и постоянно щебеча, стремится вдаль, озираясь с любопытством, нет ли где поблизости охотника или птицелова. Даже трудно было себе представить, чтобы эта спокойная прелестная девушка могла шалить, будучи подростком. Когда же она начинала говорить и в особенности когда начинала смеяться, выразительное лицо ее вдруг освещалось юношеской радостью, немного близорукие глазки слегка суживались и принимали шаловливое выражение; один только правильный ротик неизменно сохранял выражение сознательной твердости. «Лицо ваше дано вам Богом, — сказала при первом же сеансе Анжелика, — только один рот создан вами самими».
Ей хотелось начать с незнакомкой разговор о прежней ее судьбе и жизни; но, вместо всякого ответа, этот самый ротик улыбнулся только самым многозначительным и таинственным образом.
Анжелика была девушка с тонким чутьем. Она, конечно, жаждала узнать что-нибудь о прошедшем своей очаровательной находки, но, после первой своей неудачной попытки, была слишком горда для того, чтобы напрашиваться на доверие, в котором ей отказывали.
Она, впрочем, сегодня была вполне награждена за свою скромность, потому что Юлия неожиданно открыла ротик и сказала со вздохом:
— Вы, Анжелика, одна из счастливейших женщин, каких я когда-либо знала.
— Гм! — процедила сквозь зубы художница. — Отчего это вам так кажется?
— Потому, что вы не только свободны, но умеете еще, кроме того, и пользоваться своей свободой.
— Ах, если бы вашими устами да мед пить. Неужели, милая Юлия, вы серьезно думаете, что рисованье цветов, плодов и попытки еще произвести на полотне подобие Божье могут принести мне сознание, что я действительно недаром живу на свете? Дорогой друг, то, что вы называете моим счастьем, в сущности, только так называемое немецкое счастье, счастье, заключающееся в отсутствии большего несчастия, так сказать, нечто вроде суррогата настоящего истинного счастья: у меня его, правда, хватит для того, чтобы не умереть с голоду, но все же далеко не достаточно, чтобы быть сытой. Прошу, подвиньтесь крошечку вправо: хочу попробовать, не удастся ли сделать на висках волосы.
Не окончив фразы, она с жаром принялась за рисованье.
— Я понимаю, — продолжала Юлия, — что, в сущности, не бывает минуты, когда человек был бы совершенно доволен, когда бы он, придя на вершину горы и оглянувшись кругом, сказал: выше идти нельзя, разве только на облака. Но ведь вы любите ваше искусство и можете целый день, даже всю вашу жизнь, заниматься тем, что любите.
— Да, если бы я знала, что искусство также любит меня! Видите ли, тут и сидит крючок, дьявольский крючок, как сказал бы господин Розанчик. Неужели вы думаете, что человек действительно чувствует призвание к искусству, — я говорю о божественном искусстве, — если не раз у него висело на волоске решение никогда более не браться за кисть?
— Вы хотели навсегда отказаться от живописи?
— Да, не раз приходило мне в голову вместо кисти взяться за обыкновенную кухонную ложку или что-либо подобное из обыденных хозяйственных принадлежностей! Что вы так недоверчиво смотрите на меня? Неужели вы думаете, что я всю жизнь была некрасивой старой девушкой? И мне было тоже семнадцать лет, и я тоже была недурна, хотя, конечно, далеко не так хороша собой, как та особа, что сидит тут передо мною: во всем моем лице не было ни форм, ни стиля, а просто какая-то приятная beauté du diable.[9] Если доверять фактическим доказательствам — целому архиву сонетов, букетов и других разных нежных приношений, которые я теперь, впрочем, сожгла, — то я была миленькая, аппетитная девушка, не хуже многих других. Остроумия у меня было достаточно, в глазах выражалась доброта, и нищей я тоже не была, — а потому женихов было не искать стать. Нет, моя дорогая, мне было из чего выбрать, и если я теперь не понимаю хорошенько, почему предпочла «его» всем другим, то тогда я понимала это отлично. Мне, как сквозь сон, помнится, как я была счастлива, влюблена и весела. Если бы все шло своим чередом, вероятно, я до сих пор так бы и осталась влюбленной и счастливой; как прежде верность, надо заметить, главный мой недостаток, хотя может быть и не такой веселый. Судьба решила иначе. Жених мой, купаясь, простудился: не правда ли, какое глупое несчастье! Я от ужаса и горя заболела горячкой; а встав с постели, уже несколько потеряла свою beaute du diable. Первые годы затем провела я во вдовьих слезах, а когда слезы мало-помалу осушились, я оказалась некрасивой, отцветшей девой; конечно, сердце у меня только лишь собиралось распускаться, но в нем никто из мужчин, по-видимому, не нуждался. В то же время мы потеряли наше небольшое состояние, и мне пришлось взяться за какую-нибудь работу. Конечно, тогда было большим «счастьем», что я еще в школе прилежно сидела за рисованием и красками. Неужели вы думаете, дорогая моя фрейлейн, что дело, за которое взялись по нужде, может сделать человека счастливым?