— И так in infinitum![11] — смеясь, перебила художница. — Надо тебе сказать, Юлия, что этот господин написал тысячи прелестнейших картин, но, к сожалению, только лишь в своем воображении. Нет, милый Россель, благодарим покорно. Я и так уже не помню себя от радости, что удалось окончить портрет в скромном виде, без затей и заслужить ваше одобрение. Притом же милой моей подруге, хотя она и ангел по кротости, надоело, я думаю, приносить себя в жертву для поощрения искусства.
— Анжелика, — вскричал Россель с комическим пафосом, — какая вы злая; вы не хотите делиться с другими тем счастьем, которое выпало вам на долю. Если бы я мог дождаться такого блага, чтобы произвести что-нибудь бессмертное?
— Вам и дожидаться? А ваша бессмертная лень? — возразила художница.
Они продолжали подобным образом перебраниваться между собою и втянули в разговор также Розенбуша и Феликса. Янсен по-прежнему молчал; Юлия, пользуясь тем, что она еще мало знакома с обществом, не принимала участия в разговоре.
Когда мужчины ушли, подруги некоторое время хранили молчание. Художница снова взялась за палитру, чтобы воспользоваться замечаниями Росселя. Вдруг она сказала:
— Ну, как он тебе понравился?
— Кто?
— Конечно, речь может быть только об одном: о том, кто менее всех старается понравиться кому бы то ни было, даже тебе.
— Ты говоришь о Янсене? Ведь я его совсем не знаю.
— Доживши до наших лет с тобой, узнают таких людей в первые четверть часа. Великих людей и настоящих художников можно сразу отличать от маленьких людей и художников дилетантов: льва видно по когтям. Довольно одного взгляда, для того чтобы ждать от него чего-то невозможного для обыкновенных смертных.
— Кажется, милая, ты в него…
— Влюблена? Нет. Я настолько умна, чтобы не допустить себя до такой бессмыслицы. Но скажи он мне: Анжелика, съешьте за завтраком эту белую краску или попробуйте рисовать ногой — вероятно, я не стала бы размышлять ни минуты; я подумала бы, что у него, верно, есть свои причины желать этого и что я только, может быть, не могу их понять. Я так твердо верю в этого необыкновенного человека, что мне кажется невозможным, чтобы он сделал что-нибудь мелочное, глупое или пошлое. Нечто ужасное, страшное и безумное Янсен, пожалуй, сделать может, и почем знать, может быть, даже и сделал. Его можно, пожалуй, сравнить с Везувием, который иногда совершенно спокоен, а между тем все знают, что внутри его клокочет лава. Друзья говорят, что с Янсеном бывает трудно сладить, когда в нем пробуждается зверь. Я с самого начала инстинктивно чувствовала это и едва смела говорить в его присутствии. Но раз застала я его в саду у фонтана, когда он чесал своего Гомо. При этом он был крайне неловок и показался мне таким беспомощным, что я расхохоталась и предложила свои услуги в качестве горничной его собаки. Он очень обрадовался; это проломило лед между нами, и с тех пор я говорю с ним совершенно свободно, хотя у меня и теперь еще делается биение сердца, когда он спокойно и пристально на меня посмотрит.
Юлия молчала. Через несколько времени она сказала:
— У него такие глаза, каких я еще нигде не встречала. По этим глазам видно, что он не очень счастлив; талант не делает его, значит, вполне счастливым. Не находишь ли ты этого? Странные особенные глаза, точно у человека, который целые годы жил в степи, где одна только земля и небо и ни души человеческой. Знаешь что-нибудь про его жизнь?
— Нет, сам он никогда ничего не рассказывает, и никто не знает, что с ним было до приезда его в Мюнхен. Это случилось пять лет тому назад. Но посиди еще немного… так!., мне надо еще чуть-чуть поправить левый глаз да рот…
ГЛАВА III
На опушке сада в английском вкусе, между другими трактирными садами, находится так называемый райский садик. Красивый барский домик, вовсе не похожий на то, чтобы в нем могло собираться такое разнородное общество, стоит посреди густого сада. В летние дни сидит тут обыкновенно на скамейках вокруг столов веселый, страдающий жаждою люд, а под навесом на возвышении играет музыка. Большая зала в первом этаже служила преимущественно для танцев, а зрители и отдыхающие пары помещаются в смежных боковых комнатах.
Было одиннадцать часов ночи. Разразившаяся к вечеру гроза расстроила предполагавшийся в саду концерт. Когда, после нескольких невинных раскатов грома, небо опять прояснилось, скамейки стали наполняться, но очень мало, и продавец пива, сидевший в открытой беседке под деревьями, успевал засыпать в промежутках между наливанием пива в кружки. Вследствие этого, сад был закрыт раньше обыкновенного, и когда пробило одиннадцать часов, в большом доме казалось все так тихо и мертво, как будто в нем не было души человеческой.