Между тем длинный зал левого флигеля нижнего этажа был освещен целой дюжиной стенных ламп, если не a giorno,[12] то все-таки же достаточно ярко. Верхняя часть полукруглых окон, выходивших на пустынную улицу, по которой редко кому случалось и проходить, была отворена для воздуха, а нижняя часть плотно закрыта ставнями. Темные фигуры в одиночку, или же по двое и по трое, стали появляться на улице и входить в дом через заднее крыльцо.
Со стороны английского сада все было так же тихо и темно, как будто в каком-нибудь древнем здании, где в слабо освещенных подвалах занимаются чеканкою фальшивой монеты.
Внутренность залы при дневном свете имела довольно своеобразный вид. Чья-то вдохновенная рука украсила простенки между окнами сплошными ландшафтами alfresco,[13] где между баснословными замками, городами, долинами и рощами виднелись голубые путники в зеленых шляпах и всадники на конях, написанных совершенно свободно, не стесняясь даже правилами анатомии; за ними следовали собаки какой-то необычайной, до сих пор еще неизвестной породы. Посреди ярко-голубого неба над этими порождениями смелой художнической фантазии, в вершинах деревьев и между зубцами башен разбойничьих замков, собирающееся тут еженедельно общество плотников вбило большие гвозди, на которых развешены были картинки и обделанные в рамки пословицы и изречения.
В ночь, о которой мы говорим, все эти украшения исчезли под густою листвою живой зелени. Высокие тропические растения стояли между окнами и протягивали свои длинные ветви до самого потолка, так что стен не было видно и зала, казалось, обратилась в роскошный южный сад. Посреди залы стоял длинный, узкий стол, уставленный большими зелеными рюмками, а в углу помещался бочонок, на сверкающем кране которого висел венок из роз; подле, на столике, стояли корзинки с бутылками и тарелки с фруктами.
Дюжины две стульев окружали длинный стол и были еще только наполовину заняты, когда вошли Янсен с Феликсом. Сквозь легкий табачный дым, при свете ламп, увидали они бледное лицо Эльфингера рядом с цветущей физиономией баталиста, голову Эдуарда Росселя, прикрытую феской, и самого его, удобно расположившегося на американской качалке. Кроме того, тут были еще кое-кто из художников, заходивших иногда в мастерскую Янсена. Нигде не было видно прислуги, и каждый, выпив свою рюмку, сам наполнял ее снова из бочонка. Несколько человек, разговаривая, прохаживались вдоль зеленых стен залы, иные же сидели на стульях в ожидании чего-то, как обыкновенно сидят в театре перед поднятием занавеса, и только толстяк, занявший самое удобное место, находился, казалось, в настоящем райском настроении, пуская из своей трубки к потолку голубоватые облачка дыма.
Когда Феликс подходил к Росселю, с соседнего стула поднялась длинная, худощавая фигура в охотничьей куртке и высоких сапогах, с коротенькой глиняной трубкой в зубах. Феликс раз уже встретил на улице этого господина с коротко остриженными волосами и странным лицом, на котором отражался холерический темперамент. Тогда он был верхом на отличной английской лошади, на которую Феликс обратил более внимания, чем на всадника. Теперь этот индивидуум двигался так неловко и тихо, что ему, очевидно, недоставало лошади для пополнения естественного равновесия системы. Он постоянно или покручивал ус, или же щипал себя за правое ухо. В левом ухе была надета золотая серьга, правое же было повреждено. Казалось, бывшая прежде в нем серьга была когда-то оттуда вырвана.
— Позвольте мне самому представиться вам, — сказал он, кланяясь Феликсу по-военному. — Алоизий фон Шнец — старший поручик в отставке; мне, как почитателю всех семи муз, предоставлена честь фигурировать также здесь, в раю. В Божьем раю имелись, впрочем, вероятно, амфибии, а потому и здесь может быть терпим такой человек, как я, аристократ и в то же время пролетарий, оставивший военную службу по самым законным причинам и не сделавшийся художником по причинам еще более законным. Вот я и сижу теперь здесь между людьми, из которых всякий знает, чего хочет и что он может. Вы, как передал мне толстяк, до известной степени принадлежите к одному со мною классу, впрочем, я надеюсь и желаю, чтобы вы представляли собою более интересный вид. Присядьте-ка тут рядом со мною. Многие уверяют, будто я навожу на них тоску. Я пользуюсь дурной славой за то, что смотрю на мир так, как он есть, и называю вещи настоящим их именем; мягкосердые люди находят это неприятным и называют бранью. Но вы увидите, что черт вовсе не так черен, как его малюют; по крайней мере, здесь, в раю, я стараюсь по возможности забыть, что на древе познания добра и зла растут кислые яблоки. Впрочем, мне, как настоящей амфибии, пора уже перейти от этой сухой прелюдии к жидкому элементу. Милости просим.