Юлия бросила на Янсена взгляд, полный задушевной ясности и нежного чувства, и подала через стол руку, которую тот так сильно сжал, что девушка, смеясь, стала отнимать ее прочь.
— Ты, может быть, права, — серьезно сказал он. — По крайней мере, я думаю, что ты обсудила все лучше и вернее меня; кроме того, я так ошеломлен неожиданным счастьем, что ты можешь заставить меня сделать все, что тебе угодно. Боже мой! Когда вспомнишь, в каком настроении пришел я к тебе, считая себя осужденным, погибшим человеком… а теперь… а в будущем…
Янсен хотел снова встать. Казалось, его манило место у ее ног, занимаемое собакой. В это время в прихожей они услышали голос старого Эрика, уверявшего с досадой, что барышня никого не принимает.
— Это до меня относиться не может… — возразил кто-то. — Я поверю в том только случае, если она сама мне это скажет.
— Анжелика! — вскричала Юлия. — Разве мы можем не поделиться с ней нашим счастьем?
Юлия вскочила и бросилась в прихожую, прежде чем успел ее удержать Янсен, которому в данную минуту всякое постороннее лицо казалось помехою.
— Не бойся его! — вскричала она, с торжеством вводя в комнату пораженную Анжелику. — Он, я тебе скажу, настоящий берсерк и ссориться с ним неблагоразумно. Поэтому-то я и прошу тебя заключить со мной против него союз. Две девушки наших с тобою лет сумеют, конечно, укротить даже и такого беспокойного человека? Впрочем, ты отчасти даже обязана помочь мне, так как сама виновата во всем, что теперь случилось! Любезный Янсен, не принимайте же такой сердитый вид. Скажите моей милой, доброй и совсем сконфуженной приятельнице, что мы твердо решились не расходиться после того, как сошлись таким удивительным образом, при посредстве изящных искусств и этой милой художницы, которую мы обязаны благодарить за хлопоты по сватовству!
Янсену волей-неволей пришлось сказать Анжелике несколько любезных слов. Но он был еще так взволнован, что вскоре снова замолчал. Он с трудом понимал то, что говорила умная его возлюбленная, которую, впрочем, плохо поддерживала и Анжелика, бывшая на этот раз не очень словоохотливой. Разговор шел о том, чтобы приятельницы переехали жить на одну квартиру, куда жених будет приходить лишь изредка и притом всегда в присутствии Анжелики. Решено было также держать обручение в тайне и не сообщать об этом даже ближайшим друзьям и собратьям по раю. Говорила почти только одна Юлия. Она была такой веселой, какою приятельница никогда еще ее не видала, настояла на том, чтобы Янсен и Анжелика остались у нее завтракать, и прелестно исполняла при этом обязанность хозяйки. Янсен, точно притягиваемый магнитом, следил за каждым ее движением и часто отвечал совершенно невпопад. Когда в двенадцать часов ему надо уже было идти домой, — Анжелика тоже поспешно встала.
— Я отправляюсь вперед, — сказала она, — а то, пожалуй, долго дожидаться, пока успеют проститься жених с невестой.
Но Юлия удержала ее. Она позволила Янсену поцеловать только руку, вытолкала его за дверь и, кинувшись на шею приятельницы, стала целовать ее, со слезами на глазах.
— Прости мне мое счастье! — шептала она. — Оно так велико, что даже пугает меня, я чувствую себя совершенно так, как будто украла царскую корону.
— Ах ты дитятко! — возразила ей художница, которая, вся покраснев, склонилась над своей подругой. — Я уже говорила тебе, что сама ни за что бы не решилась на такой безумно смелый поступок. Любить этого человека, как всякого другого обыкновенного смертного, прижимать его к своему сердцу, — нет, признаюсь тебе, я удивляюсь твоей храбрости. Конечно, ты с головы до ног красавица, а потому тебе и книги в руки. Другое дело — наш брат посредственность, подобие Божие, намалеванное гуашью или акварелью. Мы должны быть хоть настолько благоразумны, чтобы не напрашиваться без толку на насмешку. Addio, саrа! Iddio ti benedica![23]