Но в корзине не было ничего, кроме записной книжки, в которой вчера ночью еще одинокий скиталец записывал свои жалобные излияния. Актер не успел еще дочитать последних строф, как дверь отворилась и вошел Розенбуш с такою торжественностью и таким страдальческим выражением на лице, что на него нельзя было смотреть без смеху. Заметив, что Эльфингер снова способен оценить весь юмор этого положения, у него точно гора скатилась с плеч. Он быстро подошел к приятелю, протягивая ему обе руки, и воскликнул:
«О, странник, выпей кружку
И помолись за него!»
— Но пойдем, сердечный друг, будем выше судьбы; и «хотя добродетель в мужчине не отвергает слез»…
— Стало быть, действительно, нет более никакой надежды?.. — прервал его Эльфингер, закрывая книжку.
— Никакой, раз навсегда! Разве на закате дней моих со мной сделается еще одно превращение, и я начну срисовывать скотов, или возвращусь в утробу матери и рожусь снова на свет учеником Пилоти.
Представь себе, Socius,[25] только вчера еще, за час до моего визита, папаша, этот прямодушный фиванец, попал на собрании художников в лапы одного моего хорошего приятеля, который продержал ему длинную и сильную речь о цветущем финансовом положении художества в нашем дорогом Мюнхене. Стадо овец, проданное только что за 8000 гульденов, и пара кроликов, рисованные молодым поляком или венгерцем, из которого великий волшебник и маг Пилоти образовал знаменитость и картины которого продаются прямо с мольберта, за неимоверные суммы, послужили поводом обоим мещанам сочинить собственную эстетику, которая так же неоспорима, как и математика. Что может быть убедительнее красноречия цифр?!
Вывоз раскрашенного полотна из этого доброго города принял в последние годы такие величественные размеры, что превышает в настоящее время даже вывоз дубленой кожи, и это внушает уважение к искусству даже обиженному музами отцу Нанни. Если б я сумел изобразить, как мочится корова, или передать какой-нибудь безобразный исторический факт, то мне, разумеется, готовы были бы преподнести мою возлюбленную на подносе, на батальную же живопись, напротив того, «спроса нет».
— Сколько вы выручаете ежегодно за свое старомодное искусство? — спросил меня перчаточник.
Ну, я солгал и назвал неслыханную при моих обстоятельствах сумму. Тогда чудовище расхохоталось мне в лицо. Он слышал от одного художника, пишущего животных, что тот выручил ровно вдвое за одну баранью голову; правда, что, смотря на нее сквозь лупу, можно было судить о достоинстве шерсти. Но тут я уже более не выдержал, мой темперамент вошел в свои права, и я пустился в не совсем приличную случаю игру слов.
К несчастью, за дверью послышался смех, вызванный одной из моих плохих шуток, которая осталась еще в долгу за папашей. Та, до которой касалось дело, по-видимому, не могла совладать с своим нетерпеливым любопытством и подслушивала за дверью. Я же…
Он вдруг запнулся. Его глаза совершенно невольно остановились на соседнем окне, и то, что он там увидел, заставило его позабыть конец своего отчета.
У затворенного окна показалась прежде прелестная головка молоденькой девочки, затем мелькнули две маленькие ручки, которые накинули на шелковые волосы соломенную шляпку и поспешили раскрыть окно; головка, по-видимому, совершенно серьезно исследовала небо, чтобы узнать, грозит ли оно дождем или обещает остаться таким же ясным и безоблачным.
У другого окна, влево от первого, показалась в то же время стройная фигура, по-видимому, тоже куда-то собиравшаяся; она сложила свое шитье, замкнула его в столике и затем открыла окно, чтобы освежить цветы вечерним воздухом. Пока веселый взгляд первой, с быстротою молнии скользя кругом, долетел до обоих холостяков, подавая едва заметный знак подлетевшему к окну Розенбушу, вторая сестра держала себя строго в стороне от всяких подобных светских уловок и отошла от окна, сказав младшей сестре что-то такое, чего Розенбуш, несмотря на растворенные окна, не мог расслышать.
— Эльфингер! — воскликнул художник. — Это была только фальшивая тревога. Песенка далеко еще не спета, и я готов биться об заклад, что глава, которую мы теперь разыгрываем, будет далеко не самая скучная во всем нашем удивительном романе.
Он вышел в дверь, сбежал с лестницы и почти выбежал на улицу, увлекая за собой ошеломленного приятеля, окончательно сбитого с толку быстрой переменой, происшедшей так внезапно в его друге. Едва они успели выйти из подъезда, как и обе сестры перешагнули через порог своего дома, обе с опущенными вуалями и маленькими черными книжечками в руках.