В эту минуту к нему в палату зашёл врач. Этот врач был молодой, но тоже внимательный и разговорчивый.
– Ну, как настроение? – спросил он Тимера. – Айбат[2]?
– Среднее. Жаловаться, вроде, причины нет, и всё же настроение среднее.
– Кашляем? Кровь?
– Кровотечение никак не заканчивается.
– Ты не беспокойся. Процесс в твоих лёгких был очень сильным. Он не может раз – и остановиться. Мы его любым способом остановим, но лечение будет долгим. Лекарства все пьёшь?
– Все пью. Вернее, пью, какие дают. Иной раз некоторых лекарств не бывает. В эти периоды все пить, как вы понимаете, не могу…
– Лекарства надо все принимать! Нельзя делать перерывы. Иначе процесс будет сложно остановить. Это будет трудно и долго, однако я хочу этого добиться.
– И я. Я согласен лечиться до тех пор, пока совсем не выздоровею. Я вытерплю, не предамся грусть-тоске. Это очень трудно, но я постараюсь не унывать. Правильно я делаю?
– Да, «грусть-тоске», ты это… не раскисай. Для успешного лечения важно, очень важно! Сейчас на улице весна, капель пошла… Но ты не должен унывать.
– Я стараюсь! Бывает невесело одному в палате. Мочи нет. Но я стараюсь! Сам с собой разговариваю, сам себя успокаиваю.
– А о чём ты сам с собой разговариваешь? – Молодой врач пригладил свои волосы и глянул в окно. – Кызлар турында[3]?
– О маме… О том, что лежит она на смертном одре. О том, что умирает от рака желудка. Думать об этом ужасно тяжело, но я каждый день об этом думаю. И сам с собой об этом разговариваю.
– Из-за неё и плачешь?
– Да, и плачу.
Тимер вспомнил, как однажды ночью он вышел в коридор подышать. Там не так душно. Сел в тёмном уголке и заплакал. Не надо было, но он сорвался… Во второй раз, это совсем недавно, в палате, сел на койку, и слёзы полились из глаз сами собой. В этот раз ему особенно необходимо было – в груди возник какой-то комок, который вызывал сверлящую тоску. Казалось, только так он избавится от него… И правда, этот комок твёрдый исчез. А может, не исчез, а только смягчился.
– Как подумаю о маме, в груди твердеет комок, распирает.
– Лучше не плакать, – убеждённо сказал врач, – плакать можно, только чтобы… от этого комка в груди избавиться. А в другое время плакать не стоит. Плакать в другое время даже вредно, – он вздохнул. – Но вот если в душе ком встанет, ты можешь слезами от него избавиться. Конечно, неприятное это занятие, но что делать, если поскорее хочешь избавиться…
– Я, поплакав, всегда от него избавляюсь.
– От него иначе и не освободиться.
– А интересно, что ж это проявляется в душе таким тяжким комком?
– Об этом лучше не расспрашивать, – подумав, ответил посерьёзневший молодой врач. – Это можно объяснить, но об этом лучше не говорить. Да и не думать об этом лучше.
– Я стараюсь не думать.
– Вот-вот. Так оно веселей.
– Даже приятнее. Только вот мама не выходит из памяти.
– Мы не можем запретить думать о матерях. Врачи никогда не скажут больным, мол, не думайте о своих матерях. Вообще, мысль человеческая в этом мире – самая вольная пташка. Думу человеческую никто не может запретить или унять. Даже если это дурная дума. – Может быть, врач уже размышлял о своём. – Вот так, туган[4]!
– Унять думу может только думающий? И одну думу может унять другая дума?
– Это уже называется борением дум… В человеческой душе хорошая дума должна всегда побеждать плохую. Как в сказке. Там ведь тоже – побеждает добрый молодец, а не злой. А человеческая душа как та же сказка… Верно, туган?
После того как врач вышел, Тимер долго лежал, закрыв глаза. Как всегда, и на этот раз он думал не о будущем, а о прошлом.
Родное село глядит человеческими лицами, лошадями, гусями, петухами, взобравшимися на крыши. На восточной окраине, сразу же за картофельным огородом дома Тимера, к небу уходит крутой склон. Гора мощно так вздыбилась, откосы такие отвесные, что с неё всё время сыплется мелкий песок. Он скатывается медленно, но беспрестанно, по всему подолу, и поэтому здесь не растёт трава. Захожий человек, наверное, подумает, что нет на этом склоне ничего живого. Но Тимер, выросший у подножия песчаного великана, не может думать об этой горе, как какой-то близорукий прохожий.
Прежде всего, здесь очень много красных стрекоз. В начале июня, случается, они со стрекотом кружат над кривыми улицами села. В эти часы Тимер выбегает за жердевые бедняцкие ворота и смотрит вверх. На высоте всего в два человеческих роста медленно плывёт эта красная плоская туча взад-вперёд, огибая столбы и крыши, затем, как эскадрилья бомбардировщиков, скрывается за склоном горы. Склон красен от заката. Тимер бежит вслед за стрекозами, оступившись в песке, карабкается вверх, ловит их – одну стрекозу, другую – с прозрачными розово-фиолетовыми крыльями, с чёткими голенастыми ногами… Иногда набирается их три-четыре спичечных коробка. Только что же с ними делать? Тимер снова их отпускает на волю. Правда, прежде чем выпустить, он стоит, прижав к уху закрытый коробок, и слушает, как они там, в коробке, возятся, шуршат. Мальчик до смерти любил слушать этот загадочный треск и шорох. Может, только для того и ловит стрекоз…