Низам щурится, пытаясь противостоять этому сладкому яду, пытаясь недоверчиво или свысока усмехнуться, но только хрип сковал его горло, оно пересохло, как ручей. Пора бы уж парням расхохотаться, но хочется ещё больше поддеть Низама, взять за живое, заморочить ему ум и сердце.
– Эх, парни… в такие минуты необходимо терпение, – продолжал Русти. – Если бы Низам – не стерпел бы, в барса превратился, в тигра. И всё бы испортил!
– При чём тут я?.. – еле слышно произнес Низам, багровея и испуганно оглядываясь.
– Да, да, он распутник, – согласился Миндуп. – Давай, уж, расскажи до конца.
– Я приближаюсь… Приближаюсь к этой прекрасной незнакомке… А она лежит, ята, не шелохнётся. А тут ещё солнце поднялось и бьёт в упор в лицо, мешает мне разглядеть это чудо природы. Золотая завеса! Я тогда обхожу её с другой стороны, издали, метрах в пятнадцати… Она, закрыв глаза рукой, улыбается. Гляжу… – тут Русти, вздыхая, закатывает паузу. Миндуп и Тимер смотрят на Низама, который ест глазами рот Русти – выше поднять стесняется. – Гляжу!.. Гляжу!.. А на ней! Оказывается! Купальник! Она надела купальник точно такого же цвета, как её загорелое тело! Лежит себе, греется! А смотришь издали, как голая! Вот ещё одна тайна архитектуры, товарищи. Я вам рассказал эту историю не из пошлых побуждений, а поделился профессиональным наблюдением. Как важен цвет! Что скажешь, Низам?
Одураченный Низам, помедлив, кивнул. В глазах его были тоска и растерянность. Что-то прекрасное мелькнуло в воздухе и исчезло. Русти, Тимер и Миндуп мысленно хохотали, наслаждаясь розыгрышем, но сидели с вытянутыми лицами.
Но шутка шуткой – разговор опять-таки вернулся к архитектурным новостям. Друзья развернули газету – оказывается, они принесли Тимеру в больницу тяжёлый, красочно изданный альбом Корбюзье. Даже не мечтал достать. Низам – это он купил в Москве – рассказал заодно о жизни столичных архитекторов.
– Спасибо!.. – бормотал Тимер, пожимая его мясистую руку. – Спасибо, ребята!.. – Рука Русти была холодная, ловкая, а у Миндупа горячая, будто он веретено крутил. – Рахмат!..
Им, кажется, пора было уходить. А их уход означал, что Тимер опять останется в маленькой палате один-одинёшенек. А одному здесь невесело. Поэтому друзья мялись, тянули время, и никто не мог решиться первым сказать: пора.
«Это должен сделать я, – понял Тимер, жалобно улыбаясь друзьям. – Я, и никто другой. Но как сказать? Мол, вы устали – уходите? Скажут: не устали. Притвориться самому? Мол, слаб, голова закружилась? Нехорошо. Каждая секунда с ними для меня, как глоток кислорода из зелёной подушки». Наконец, бойцовское начало в Тимере взяло верх, и он пошутил – он всегда спасался шуткой:
– Эй, вы, ночевать сюда пришли, что ли?! Я вижу, вы бессовестные гости, даже не думаете уходить…
Парни со смехом схватились за свои портфели, но, конечно, всё равно они сразу не могли уйти.
– Если ты так гонишь, мы вообще можем больше не приходить! – как бы рассердился Миндуп. – Ты почему нас гонишь?!
– Мне что уйти, что ночевать, – ухмыльнулся Русти. – Как хозяева скажут. Конечно, лучше, если – хозяйка.
– Ладно, ладно, – отозвался Низам, слегка сердясь на Русти. – Нас ждёт работа. А Тимеру надо отдохнуть. Если он хорошо отдохнёт, то сможет потом хорошо работать. А мы должны хорошо работать, товарищи…
Проводив по коридору друзей, Тимер вернулся в палату и лёг. Он не смотрел в окно, не кивал, улыбаясь, не махал им рукой. Машина у ворот погудела и уехала. Бетте[9]. Вот были, ушли и ничего не изменилось. Те же стены. Та же старая железная кровать, стол, застланный скатертью в мелкий красный цветочек. На столе полусвёрнутые листы ватмана – чертежи Тимера. И тяжёлый фолиант Корбюзье.
Ничего не изменилось. Боль и сомнения остались при себе. Но нельзя раскисать, нельзя лежать, свернувшись калачиком. Иначе конец. «Мне нужно движение. Как говорил мой тёзка Тамерлан, хромой хан, движение, движение… Нельзя предаваться грусть-тоске. Встань и придумай себе занятие».
Тимер поднялся. Нет, с приходом и уходом друзей что-то в палате изменилось. Тот стул всегда стоял в углу, а сейчас очутился у самой кровати Тимера, застыл в изголовье. Настольная лампа, которая должна бы стоять на левой половине стола, оказалась на подоконнике. Её убрал туда Русти. Это произошло, когда Тимер хотел показать им несколько новых своих набросков, но затем передумал: «Зачем мне их снисходительная похвала? Мол, человек болен, а смотри-ка ты, что-то такое ищет… Нет, успеется, когда выйду. Хватит и без меня прикованных к постели писателей, художников, живущих благодаря нашей снисходительности. Мастер должен работать как ломовая лошадь!» Тимер вытащил из-под подушки картонную папку – что в ней, никто, кроме Тимера, не знает, это его сны, ночные видения – и сунул в тумбочку, на яблоки. От папки пахло яблоками. У каждого мастера должна быть папка, от которой пахнет яблоками. Чужой человек в неё может заглянуть только после смерти мастера… Тимер поставил стул на место и пробормотал: «Всю палату перевернули вверх дном». Но это он сказал нарочно, с доброй улыбкой, потому что в каждой вещи, которой касались друзья, казалось, сохранилось тепло их рук, их уважение к нему. Альбом Корбюзье он бережно перенёс под подушку, в изголовье, чтобы во время «мёртвого» часа можно было полистать. Карандаш, который вертел в горячих руках Миндуп, он приложил к щеке. Стулья, лампа, бумаги, ластик, чертёжные принадлежности – всё, наконец, заняло свои привычные места.