В августе 1900 года мать, обеспокоенная, что знакомство ее дочери ограничено человеком черт знает какого происхождения, да еще и неимущим, забрала дочь из Друскеник и повезла в Париж. Там как раз была Международная выставка, приуроченная к новому столетию. Обе с удовольствием участвовали в чудесных развлечениях, со страхом глядели на монстра — самое большое явление в области техники, названное Эйфелевой башней, посещали парижские музеи, художественные выставки, магазины мод. Янина, обожавшая путешествия, была бы просто счастлива, если б не цель поездки. Парижские тетки с молчаливого согласия матери все настойчивее искали кандидата в мужья для племянницы, придумывая случайные встречи с самыми разнообразными кавалерами. В конце концов нашлась, как казалось, идеальная партия. Швейцарский еврей, инженер, проживавший в Женеве, который, конечно же, был не прочь жениться на образованной девушке. И добрая Амалия Ситроен дала большой семейный обед, на который пригласила инженера, усадив его рядом с Яниной.
Искусственный dîner[45] оказывал скверную услугу. Разговор молодых не клеился. Взрослые с неестественным оживлением подсовывали им все новые темы для разговоров в надежде, что подхватят хотя бы одну из них. Атмосфера становилась все тягостнее. Кузена Андрэ откровенно забавляло это жениховство. А моя будущая бабка который уж раз чувствовала себя почти уничтоженной. Ведь ничего общего у нее с этим совершенно чужим ей человеком не было. Зачем ей непременно разделять его взгляды? Почему именно с ним проживать свою жизнь? И только тогда наконец осознала, что в Варшаве есть тот, с кем ее действительно многое связывает. Он ведь ждет с ее стороны только знака. Она увильнула от совместного с швейцарским инженером посещения выставки. И больше с ним никогда не встречалась.
А на следующий день купила репродукцию с картины «Король Кофетуа и нищая» Бурнэ-Джонса и, возвратясь в Варшаву, вручила ее банковскому служащему, влюбленному в прерафаэлитов. Этот дар — молчаливое признание — стал поворотным пунктом в их отношениях. Решилась. Наконец-то! Вот так, вместе с новым столетием, в жизнь моей будущей бабки вошел мой будущий дед.
Решение
1901 год. Англичане воюют с бурами. В Неаполе господствует чума. В Варшаве поет Карузо. И в отреставрированном здании на Ординацкой площади дает программное выступление цирк Чинизелли. А на Краковском Предместье закончилось строительство современной шестиэтажной гостиницы «Бристоль». Моя будущая бабушка заносит в только что начатую черную тетрадь ровным с наклоном почерком свои планы на Новый год. И на Новый век. Она уже обручилась с Якубом Мортковичем и очень серьезно относится к совместному с ним будущему.
Магическое число, означившее наступление Нового столетия, заставляло людей размышлять, вести счеты с прошлым, задумываться о будущем. Мало кто в разделенной границами Польше был доволен настоящим ее положением. Представлялось, что неволю придется сносить не одному поколению, а русификация и германизация в конце концов доведут общество до утраты своей национальной специфики. Политические репрессии, социальные конфликты, ощущение бессилия и безнадежности — все вместе перенести было нелегко. Оптимисты считали, что хорошее можно создавать и в самых неблагоприятных условиях. Слабые и податливые психически — душа подобна хрупким аирам, разочарована, в страшное впала отчаянье — уходили от болезненного ощущения действительности в декадентство, сплин, алкоголь — а часто и в смерть. Самые радикальные утверждали, что необходимо разрушить старую гармонию и на ее обломках создать новую, справедливую.
Осенью 1901 года в квартире на Крулевской можно было наблюдать странное зрелище. В семейной гостиной появился фотограф с тяжелой аппаратурой. В эбеновое кресло, обитое амарантовым плюшем, уселась моя прабабушка Юлия Горвиц. Ее окружили дочери. Самой младшей Камилле двадцать два, Янине двадцать восемь, Гизелле тридцать один, Флоре тридцать три. Двадцатишестилетний Лютек во втором ряду. Нет Розы — она решила вернуться к мужу и отправилась в Париж, Генриетта жила в Австрии, нет и самого младшего Стася — он изучал в Лейпциге естественные науки и не приехал на каникулы.
Юлии — одетой в черное, закутанной в такую же черную шаль, с седыми, гладко зачесанными назад волосами, только пятьдесят шесть, но выглядит старухой. «Вечный студент» Лютек носит застегнутый под горло китель, наподобие русской военной формы. Янина, моя будущая бабка, элегантна, в платье по последней моде, украшенном множеством вытачек, складочек, плиссе и пуговичек. Длинные курчавые волосы подняты вверх. Камилка вот уже три года — студентка медицины в Цюрихе и, как полагается эмансипированной женщине, носит коротко стриженные волосы и скромную кофточку мужского покроя. Флора Бейлин и Гизелла Быховская замужем, они пришли с детьми. Маленьких Бейлиных трое: двенадцатилетний Гучо, одиннадцатилетняя Геня и девятилетняя Маня. Гучо Быховскому шесть. Самое младшее поколение в первом ряду: девочки — посередине, мальчики — по краям.