Моя бабушка по поводу его смерти испытывала до конца жизни угрызения совести. Закончив гимназию, Стась ей признался, что не хочет уезжать из дома, он мечтал стать садовником и надеялся, что сестра поддержит его мечту перед матерью. А она, вместо того чтобы внимательно выслушать его аргументы, начала упрекать его в отсутствии честолюбивых устремлений и так долго доказывала, что сумела, как ей казалось, убедить его в том, что он слишком занижает собственную планку.
Была ли в том ее действительная вина? Или она сама стала жертвой непререкаемого для их дома железного правила, по которому высшее, к чему надо стремиться в жизни, — это интеллектуальные завоевания? Настойчивое требование развиваться, формировать себя, чтобы оставить по себе след умственного труда, передавалось из поколения в поколение. Поначалу, в молодости, это жутко раздражало, но с годами все больше понималась польза. И все же абсолютизация этих требований граничила подчас с жестокостью. Мерить всех одной меркой, не замечать чудесных различий, страхов, не учитывать, что у возможностей есть свои пределы, а давление нетерпеливых ожиданий: «Когда же ты наконец блеснешь, прославишься, покажешь, на что способен?» — все это не могло не парализовать и порождало комплексы, приводило к срывам, депрессиям. Не подобное ли произошло со Стасом? Или в том был повинен Zeitgeist[46], который нашептывал слабым и впечатлительным, что они не выдержат мучений, какие им преподнесет Судьба, и уговаривал выйти из игры. Тогда среди молодых людей прошла волна самоубийств. Сколько из них ощущали на себе иррациональную, как им представлялось, боль и потрясения? Может, в этом уже таились неясные предчувствия? В 1939 году ему исполнилось бы пятьдесят восемь лет. И он был бы уничтожен немцами, как его старший брат Лютек, такой же кроткий, беспомощный перед жизнью и лишенный витальной силы, свойственной другим членам семьи.
Отчаяние матери усиливало сознание, что ее система воспитания потерпела крах. Она так старалась выпустить в свет своих мальчиков и девочек сильными и психически выносливыми. А потому нещадно искореняла всякого рода проявления в них подавленности и слабости. Все они отлично усвоили ее требования. Кроме одного, младшенького. Бесспорным утешением стали для нее преданность и забота, с какими окружили ее теперь все остальные дети. Трогательной была их безграничная любовь к матери — суровой, деспотичной, не склонной к выражению чувств.
После смерти Стася она вдруг утратила весь свой пыл и оптимизм, близкие, чувствуя свою ответственность за нее, старались всем возможным вывести ее из оцепенения. Флора и Гизелла проводили с ней вечера, Роза звала в Париж, Генриетта — в Вену. Вот и моя будущая бабушка, невзирая на траур, решила ускорить венчание с Якубом Мортковичем в надежде, что столь важное событие отвлечет мать и вернет былую жизнерадостность.
И верно, замужество разборчивой дочери вывело ее из меланхолии. На нее сразу обрушилась масса дел! Приготовить приданое. Организовать свадьбу. Но прежде всего — убедить своих братьев, что претендент — достойная и соответствующая ее дочери партия. Бернард и Михал Клейнманы не скрывали недовольства выбором племянницы. В их ведении находился капитал семьи и его обращение, сюда включалось и приданое девочек Каждая из них получала солидную сумму — пятнадцать тысяч рублей. А потому кандидат в мужья должен быть человеком порядочным. Необходима уверенность, что эти деньги не только не пойдут прахом, но приумножатся. Молодой человек из банка Вавельберга зарабатывал семьдесят пять рублей серебром. Был скромным служащим. Неимущим. Его небогатые родители давно уже материально его не поддерживали. Наоборот, ему самому приходилось помогать младшим братьям и сестрам. Да к тому же его семья стояла на более низкой ступени — и социально, и во мнении окружающих. Почему такая честолюбивая девушка — надежда всей семьи, и столько было прежде отказов от разных и выгодных предложений, — вдруг так скромно приземлилась? Но Янина, при поддержке матери, настояла на своем.
Свидетельство о том, что в Варшаве в Канцелярии Отдела записей Актов гражданского состояния для нехристианских конфессий 8 Иерусалимского комиссариата 27 августа (9 сентября) 1901 года в 12 часов дня было объявлено, что в присутствии свидетелей: Морде Салмон — управляющий домам, 37 лет, под номером 1062, — и Мошка Зеленек — писатель, 42 года, под номером 1464, проживающих в Варшаве, — состоялось религиозное бракосочетание 26 августа (8 сентября) 1901 года между Якубом Беньямином Мортковичем — холостым, 26 лет, корреспондентам частного банка, постоянно проживающим в городе Радам, место рождения — местечко Опочно, в настоящее время проживает в Варшаве под номером 1395, сын Элиаша и Худес-Либы, урожденной Корман, проживающих в городе Лодзь, — и Жанеттой Горвиц, девицей, 26 лет, постоянно проживает в городе Варшаве, родившейся в Отделении III комиссариата, дочерью умершего Густава Горвица и живой матери, урожденной Юлии Клейнман, проживает в Варшаве под номером 1062 вместе с матерью, владелицей дома. До бракосочетания в Варшаве были исполнены три заповеди — 7, 4 и 11 сентября текущего года. Религиозный обряд бракосочетания состоялся в Варшаве в присутствии духовного лица из этого же Комиссариата Мотеля Клепфиша. Они также сообщают, что свадебный договор был скреплен 25/8 текущего года у нотариуса города Варшавы Генрика Кокошко, номер реестра 2098. С этим свидетельством ознакомились и подписали: Ротмистр фон Циглер, духовник М. Клепфиш, Якуб Беньямин Морткович, Жанетта Горвиц, М. Салмон, М. Зеленек.