Уголовная полиция уж с давних времен в поисках за каким-нибудь преступником устраивала облавы на Сухаревой и Хитровом рынках, а также в прилегающих пивных и закусочных. В конце 1918 г. советское правительство начало беспощадную борьбу против всех торговцев съестными продуктами, в особенности против «мешочников», т. е. людей, которые из большого города ездили в деревню, меняли там какие-нибудь предметы домашнего обихода, мануфактуру или одежду на мешок муки и с этой мукой возвращались в город. Солдаты окружали рынки, арестовывали или задерживали торговцев, а съестные припасы подвергали конфискации.
Моя мать как раз находилась на Сухаревом рынке и после долгих поисков нашла и купила курицу. С завернутой курицей в руках она стремилась пробиться через человеческую гущу, которая запрудила рынок, как вдруг началось какое-то движение, со всех сторон раздались крики, в воздухе послышались резкие свистки: рынок со всех сторон был оцеплен солдатами. В отчаянии моя мать бросилась к одной из боковых улиц и хотела бежать домой. Стоявший там на посту солдат не пропустил ее и оттолкнул назад. Моя мать, которая знала по-русски весьма мало и поэтому объяснялась лишь с большим трудом, повторяла со слезами: «Моя дочь умирает, пропусти меня!» Солдат вырвал у нее сверток из рук и, увидев, что там курица, не хотел ее отдавать. С рыданиями моя мать кричала: «Моя дочь умирает, это для моей дочери!» Солдат был тронут и проворчал: «Ну, ну, старуха, проходи, проходи, беги к дочери! Только вперед не попадайся, а то еще в тюрьму угодишь!»
Когда я с вокзала поспешил к родителям, моей сестры уже не было в живых. Погребение состоялось в пятницу, 8 февраля 1919 г., в 9 ч. утра. Это была самая безнадежная, отчаянная картина, которую только можно было себе представить. Жалкая похоронная колесница была запряжена такими истощенными, худыми конями, из которых один был гнедой, а другой вороной, что при всем трагизме положения нельзя было удержаться от искаженной улыбки. Не было и речи о черной попоне для лошадей. Сопровождающие похоронную колесницу служащие спешили, им предстояло еще перевозить много покойников в этот день, поэтому колесница была пущена такой рысью, что похоронное шествие не могло за нею следовать. Расстояние между колесницей и шествием все росло, и, наконец, можно было видеть ее только издали, направляющуюся скорым ходом к кладбищу, которое находилось уже за московской заставой. Похоронное шествие рассеялось, и только самые близкие на трех санях доехали до кладбища.
Лишь с большим трудом удалось добиться того, чтобы моя сестра была похоронена в тот же день до наступления темноты. Иначе ей пришлось бы лежать до понедельника в покойницкой, так как по субботам и воскресеньям могильщики не работали.
Глава десятая
Самоубийца
Я знал Гуго Т. очень хорошо[9]. Он был младшим братом моего лучшего школьного товарища. Это был скромный, добросовестный, вполне надежный человек; свою деятельность, в качестве конторского служащего, он начал на родине, в Курляндии.
После начала войны все евреи, в апреле 1915 г., должны были по приказу главнокомандующего русской армии, великого князя Николая Николаевича, в 24 часа оставить пределы Курляндии, в то время как их сыновья, солдаты русской армии, умирали за Россию на полях сражения близ лежащего фронта. Тогда и Гуго Т. должен был покинуть родину. При высылке евреев из Курляндии на вокзалах разыгрывались душераздирающие сцены. Высылали всех, мужчин и женщин, стариков и молодых, больных и здоровых. Даже из больниц для умалишенных вытаскивали сумасшедших, подвозили их к поездам и погружали для отправки в неведанную даль. Приказ главнокомандующего выполнялся слово в слово.
Таким образом, Гуго Т. прибыл в Петербург. Как еврей, он не пользовался в Петербурге правом жительства. Во время царского режима все евреи были скучены в так называемой «черте оседлости». К «черте» относились Польша, Литва, Белоруссия и Юг России. Курляндия не относилась к «черте». В Курляндии имели право на жительство всего несколько тысяч еврейских семейств, которые уже долгие годы жили там и из которых целый ряд семейств поселился в этих местах еще до 1795 г., т. е. до присоединения Курляндского герцогства к России. Петербург и Москва, вся центральная Россия, весь север и восток, Кавказ, Центральная Азия, Сибирь и Дальний Восток были для евреев закрыты.