Труднее всего европейскому уху помириться с пронзительным фальцетом, которым поет китайский актер. Постановка голоса у него горловая, у нас — грудная, однако и то, и другое — голоса неестественные, поставленные, т. е. искусственные, и, как всякая искусственность, условные. Вопрос, следовательно, только в том, кто к какой условности привык. И уж тут, как говорится, о вкусах не спорят.
Китай — страна многообразной культуры, его изобразительное мастерство (живопись, фарфор и т. д.) уже давно прославлено на весь мир, и театр, существующий не менее двух тысячелетий, насыщен культурой и мастерством. Веками сохранялась, копилась традиция, от поколения к поколению передавалась эстафета мастерства, перешедшего, наконец, из мастерства в виртуозность, которая кажется иногда чем-то почти сверхъестественным, невозможным. В китайском актере прежде всего бросается в глаза именно это мастерство, ставшее традицией, или, вернее, являющееся следствием ее, плюс, конечно, колоссальная тренировка (с детства!). Китайский актер должен уметь петь, декламировать, танцевать, акробатничать — и все с одинаковым совершенством. Если наш оперный певец плохо играет, то про него говорят: «Зато голос хорош», китайскому же актеру ничего не простят. В Пекине я видел, как за какой-то промах актеру грозили кулаком из зрительного зала. Театралов в Китае масса. Собственно говоря, все театралы, ибо нет такого китайца, который бы не любил свой театр.
Ясно, что, расширив свой горизонт и допустив в него чужую форму, мы тем самым приобщим и к нашему миру это прекрасное и абсолютно общечеловеческое искусство. Надо лишь перевести язык одной культуры на язык другой и создать должные пропорции.
Условный театральный язык может быть понят только на его родной почве. Иностранец должен усвоить этот условный язык, переведя его сначала на свой собственный, не менее условный, а потом соединив добросовестно оцененные элементы его в новый мир, позволяющий жить жизнью чуждого вначале театра. Тогда увидим, что бескомпромиссное разделение добра и зла[17] может доставить не меньшее удовольствие, чем смешение того и другого в хаос, что направленные к этой ярко и демонстративно подчеркнутой цели и жест, и костюм, и грим, и голос, и музыка не смешны, а трагически велики, что бутафория и декорации могут и не быть предметами культа, что мужчина может исполнять женскую роль с исключительным совершенством, что древняя эпическая музыка может оттенить трагедию резкими эффектами, что в ней есть ясно выраженные мелодии, создающие настроение; и вообще увидим и услышим в причудливо новом виде то же самое, что видим, слышим, понимаем и ценим у себя, на родине.
4 июня. Идем по прекрасным зеленеющим полям, орошаемым искусно поднимаемой наверх водой. По берегу посажены прекрасные тополя для укрепления берегов, о чем свидетельствует надпись на одном из деревьев, угрожающая судом виновникам порчи и потравы.
Проходим мимо какого-то храма и видим, что он превращен в кладовую для товаров. Религиозные заботы верующих, очевидно, не особенно балуют монахов этого храма, а может быть, алчность, столь присущая хранителям буддийской веры в Китае, побудила их сдать помещение. Мы видим это в Китае на каждом шагу. Очень часто храм является притоном опиеманов, игроков, бесприютных бродяг и т. д.
Нарушение святости места, по мнению китайцев, никого, кроме самого нарушителя, не боящегося возмездия, не касается. Во всяком случае церковное изуверство в Китае развито неизмеримо меньше, чем во всех других странах.
Библиотека сей почтенной обители, состоящая из разрозненных экземпляров буддийского канона, литургий и причитаний, покрыта солидным слоем пыли и валяется где-то в углу. Благодаря нашей любознательности книги эти попадают, вероятно, впервые за много лет в руки человека. Монахи не дают воли своей фантазии. Это, за незначительными исключениями, крайне грубый народ, знающий очень ограниченное число китайских знаков, и, конечно, ничего об Индии, санскрите, первоучении и первоучителях буддизма и т. д. Главная функция буддийских и даосских монахов заключается в начитывании текстов канона по покойникам и собирании подаяний по всему Китаю, особенно же ко дням храмовых торжеств.
На полях, по которым мы проходим, работает масса женщин. Пшеницу они вырывают с корнем, а не срезают. У многих за спиной свертки, из которых торчат детские головенки. Так трудятся китайские крестьянки: за плечами пищит младенец, искалеченные ноги ноют, увязая в грязи. Не удивительно, что от такой тяжелой трудовой жизни и, конечно, возмутительных условий деторождения женщины быстро вянут, и во всей полосе лессового Северного Китая они редко красивы, хотя встречаются девицы и молодые женщины своеобразно интересные. Вообще же только юг Китая, особенно Шанхай и Сучжоу, славится своими красавицами. И действительно, обитательницы сих счастливых мест румяные, изящные, с жемчужно-матовой кожей, стройные, большеглазые, с роскошными волосами, причесанными по моде (которая законодательствует затем по всему Китаю), звонким, красивым голосом, прелестными манерами, остроумием и часто тонким образованием (это, конечно, только в богатых домах).
17
Формула китайской драмы, конфуцианской по своей идеологии, всегда определенна: добро и зло несоединимы; добро торжествует всегда, а зло — это только повод к театральному сюжету.