Вечером приезжаем к берегу старого русла Хуанхэ. Гостиницы торгуют бойко, и нам за скромное меню насчитывают немало. Ложусь на кан (лежанку) и гляжу вверх. Тонкие жердины, на которых раньше была наклеена бумага, заменявшая в доме потолок и теперь окончательно облезшая, несут на себе лишь комья черной, закопченной паутины.
6 июня. Встаем задолго до восхода солнца, укладываемся — и опять в дороге. Едем по сонной деревне. Затем, когда солнце всходит, мы трясемся по старому руслу Желтой реки (Хуанхэ).
Проезжаем мимо большой насыпи-кургана. На одной ее стороне видим либо подземный ход, либо нишу, и перед ним — жертвенный стол с древнего вида сосудами, значки, шесты, которые приносятся божеству в дар от исцеленного, т. е. вещи, находящиеся обычно, как известно, только в храме. Спрашиваю у пашущего вблизи мужичка: «Что сие?» — Отвечает: «Государь святой лис (хусянь лаое) живет в этом холме...»
Население Северного Китая, особенно местности возле Тяньцзиня, известно своей суеверностью. Лисица, еж, змея, мышь — все это существа, отличные от других в чудодейственном смысле. Китайский народ не отличается в этом отношении от других. У всякого народа, в особенности на заре его культурной жизни, есть смутное чувство, говорящее ему, что животные, его окружающие, не так уж далеки от человека, как это кажется, судя по отсутствию у них членораздельной речи, этой монопольной принадлежности человека, Именно эта жуткая странность, при которой, будучи довольными и веселыми, животные не смеются, желая что-то сказать, не говорят, — эта странность пугает, как неразгаданная тайна, и двуногий царь природы начинает сомневаться в своем непререкаемом властительстве: ему кажется, что его окружают существа, от которых он зависит, которые могут диктовать ему свою волю, благоволя ему или вредя. Одной из таких неразгаданных тайн человеку всегда представлялась лисица. Русский народ наделил куму-лису, Лису Патрикеевну, лукавством и хитростью. Лиса — образ пролазы, проныры, корыстного льстеца. Китайцу лиса точно так же кажется хитрым и лицемерным существом, водящим за нос сильных и свирепых зверей, как, например, в одной басне о лисице, идущей впереди тигра и принимающей на свой счет почтительное поклонение, расточаемое встречными, конечно, только тигру. Кроме того, в китайских пословицах лиса еще и символ осторожности и недоверчивости: «Лиса сама закапывает, сама же и раскапывает». Наконец, все эти качества подчеркиваются китайцем, когда он говорит о лисе, как об определенно злом существе, одинаковом в этом отношении с шакалом и волком, хищном, свирепом, отвратительном. Отвращение к лисе видно даже в таком китайском выражении, как «лисий запах», означающем противную вонь, идущую от неопрятных людей.
Однако китайцам — не в пример, по-видимому, прочим — лиса представляется и полезным существом. Не говоря уже о ее шкуре, ценимой не менее, чем где-либо, китайская медицина знает весьма полезные свойства лисьего организма: печень лисы исцеляет злую лихорадку, истерию, а мясо ее вообще может, как говорят даже солидные китайские медицинские трактаты, исцелять случаи крайнего испуга, обмороков, бессвязной речи, злостного отравления и других болезней. Одним словом, лиса, оказывается, не так уж безнадежно плоха. Наоборот, — и здесь китайская фантазия идет, по-видимому, впереди фантазии всех народов — она оказывается наделенной редким свойством долголетия, достигающего тысячи лет, и, значит, вообще сверхчеловеческими, даже прямо божескими особенностями. Так, девятихвостая белая лисица, жившая в горе Ту, явилась древнему легендарному герою императору Юю (XXIII в. до н. э.[19]), и он женился на ней, как на фее. Небесная лисица, говорит другое литературное предание, имеет девять хвостов и золотистую шерсть; она может проникать в тайны мироздания, покоящиеся на чередовании мужского и женского начал.
19
Подобные даты, относящиеся к глубочайшей древности, заимствуются из китайских исторических летописей и пока не подтверждены археологическими находками. Поэтому XXIII в. до н. э. не является здесь точной хронологической вехой