И сама жизнь улицы полна тех же контрастов: богатство — нищета, безделье — тяжкий труд. Вот проехала богатая маньчжурка верхом на осле, сзади бежит погонщик. Нищая старуха бегает за экипажем и курит свечу, как перед богом. Носильщик с бамбуковым коромыслом, ритмически покачиваясь, несет, видимо, большие тяжести[21]. Рабочие присели на корточки, отдыхают (вот чего мы делать не умеем: сколько я ни пробовал — только ноги отсиживал). Перед уличной кухней неподвижно стоит нищий мальчуган, совершенно голый, принюхиваясь к съестным ароматам. На середину улицы вдруг стремительно выскакивает белоголовый старичок и подбирает навоз (это стариковское дело).
И повсюду прогуливают птиц: кур и уток. Это чрезвычайно типично.
В Цзинаньфу (и только в Цзинаньфу) я видел весьма своеобразный способ перевозки пассажиров. Телегу, вернее тачку, с одним колесом толкает перед собой возчик, и этакая неуклюжесть прет по криво вымощенным большими плитами улицам. Рикши в городе позорно дешевы, их много.
К моему великому сожалению, Цзинаньфу в нашем путешествии занимает место лишь организационной базы. Для Шаванна здесь нет ничего археологически интересного, и двойственность нашей миссии дает себя чувствовать весьма остро. Мне бы хотелось здесь задержаться, ибо жизнь улицы городской гораздо более интересна с точки зрения бытовых надписей, нежели жизнь улицы деревенской, где надписей очень мало (ибо народ живет неграмотный), а выискивать их иностранцу не всегда удобно. Ну, а Шаванн торопится изо всех сил, ибо полевая археология в Китае — единственное средство добычи материала. Китай — деревня, Китай — старина! А нынешний живой Китай говорит о себе со своих стен, дверей, косяков, потолков, лодок (о чем я уже писал). Китаисты часто не обращают на это внимания и на улицах ничего не читают и не понимают. А между тем китайская улица — это целая сложная наука. Особо характерны линии лавок с каллиграфическими росписями стен под вывески. Бывают вывески и на особых столбах перед лавкой. На некоторых — роскошная золоченая резьба по дереву и... тут же, конечно, грязь, вонь и свалка.
Вот «Магазин небесных сил». Дается перечень всех имеющихся в продаже духов, икона Лао-цзы (патрона). Клиенты этой лавки — монахи.
Магазин, торгующий чаем. Надпись: «”Яшмовые лепестки”, ”Ароматные травы”. Торговое дело идет, развиваясь по всей широкой стране. Фирмы и филиалы в каждой губернии. Продает всех сортов чаи, не обманывая клиентов».
Предсказатель судьбы. Надпись: «Если искренне его попросишь — то оно (гадание) непременно тебе ответит»; «Всегда правильно, всегда чудесно!»
Винная лавка и закусочная. Нарисована лошадь, которая, вытянув шею, жадно принюхивается: так вкусно пахнет, что и она остановилась. На вывеске надпись в стихах:
Закусочная для бедняков. Изображены круглые желтые предметы — пирожки из плохой муки.
Обувная лавка. На большой деревянной доске нарисованы туфли, под ними — облака, т. е. так удобно в наших туфлях, словно идешь по облакам.
Уличная кухня. На ней символическая надпись: «Силы света и тьмы взаимодействуют, облака и дождь творят чудесные изменения». Так как облака и дождь предохраняют от огня, то надпись эта налепляется во избежание пожаров.
А вот лавка фуража. Вывеску заменяет пучок сена, воткнутый в дверь.
На лакированной черной доске написаны огромные знаки, восхваляющие искусство врача: «Прикоснулся рукой — родил весну» (новую жизнь).
Лавка шнуров для кос: синие шнуры — для мужчин, красные и зеленые — для мальчиков.
Лавка, где продаются конские хвосты для женских фальшивых причесок, поэтому на вывеске различные одно- и многоэтажные волосяные сооружения.
Рядом — «Портретная лавка»: живописец из этой лавки рисует теневой портрет (силуэт) покойника перед тем, как его положат в гроб (это называется «следовать за тенью»). В конце каждого года семья приносит жертвы перед этим портретом.
Иероглифические надписи, рисунки всюду-всюду, где есть только площадь. Нет никаких сил списать все эти бесчисленные надписи при проезде и даже при проходе через город. Я наскоро записываю, хватаю что могу.
Без особого энтузиазма возвращаемся в свою гостиницу (конюшню) и застаем там некоего Линя. Он уже, оказывается, распорядился сложить наши вещи и даже прислал два паланкина: один красивый — Шаванну, другой похуже — для меня. Volens-nolens, садимся и едем.
И вот мы гости отделения министерства иностранных; дел и окружены чисто китайским официальным радушием, как дажэньгуны-мандарины. (Это я-то!) Нам заказывают огромные визитные карточки[22], носят в паланкине, кормят, закармливают, все показывают... но своей инициативы проявлять уже не полагается. Особенно мне, ибо я ищу свой материал в грязных лавчонках, на уличных лотках — одним словом, везде, где мандарину ходить не полагается. Поэтому, когда я из-под опеки вырываюсь, то уже не получаю ни содействия, ни тем паче объяснений. Ограничиваюсь обильными записями, обрабатывать которые буду уже в Пекине.
21
Китайское коромысло, сделанное из длинной бамбуковины, качаясь и склоняясь на концах, может выдерживать гораздо большую тяжесть, нежели русское, негнущееся.
22
Вместо наших визитных карточек в Китае употребительны листы красной бумаги, величиной около нормального листа почтовой бумаги, на которых пишутся имя, фамилия, иногда прозвание и адрес.