Наскоро позавтракав, отправляемся в Чжан-цзя — дом Чжана. Масса населения высыпает навстречу. В глазах — дикое изумление. Забегают вперед, садятся на корточки, стараясь поймать взгляд. Мне надоедает. Нахлобучиваю шапку, еще ниже приседают! Остается смириться и отдать себя в жертву этому паническому любопытству.
Подъезжаем к огромному дому фамилии Чжан. Нас вводят в мало парадную гостиную, где нас встречает хозяин, человек средних лет, не слишком приветливой наружности. Задает нам ряд обычных банальных вопросов, читает рекомендательное письмо сюньфу и назначает прийти завтра.
Едем визитировать в ямынь чжисяня (канцелярия начальника уезда). Проезжаем через старые кумирни, служащие входом в ямынь. Чжисянь принял нас в уютной, но бедноватой комнате. Мы сразу же разговорились на темы весьма интересные. Чжисяня, как и очень многих сейчас в Китае, серьезно тревожит проблема образования. Старое китайское образование, состоящее из заучивания наизусть шедевров древней литературы, шаблонная аморфная учеба без расчленения на специальности должны закончить свое существование. Если же новое образование строить исключительно по общеевропейской программе, то образованный китаец ничем не будет отличаться от соответственно образованного европейца. Приобретая таким образом Европу, китаец теряет Китай, теряет способность к продолжению китайской культуры. Будет ли Китай только частью Европы, Америки, говорящей и пишущей по-китайски, или он сумеет сохранить свое лицо — вот вопрос, волнующий всех, кому дорога национальная культура. Об этом ведутся бесконечные споры.
Чжисянь — умный и интересный старик. Как приятно видеть подобное явление среди общего чиновничьего жульничества, воровства, доходящего до открытого грабежа народа, но, конечно, со словами строжайшей морали и любви к народу на устах (недаром же конфуцианская мораль составляет основной предмет школьного преподавания!). Так что и здесь Китай — не исключение.
11 июня. Сегодня на улицах густые толпы народа, причем явно доминирует красный цвет: женщины в красных штанах, мужчины — в красных хламидах. Это наводит меня на мысль о празднестве чэнхуана. Так и есть. В процессии, движущейся к храму чэнхуана, участвует весь город, народищу пропасть. Несут зажженные свечи, громко кричат о своих грехах, умоляя простить их и помиловать заболевших родителей. В середине процессии движется разнаряженная фигура самого бога. Ее видят только близко идущие, да еще масса публики, усевшейся на городской стене и глазеющей вниз. Статуя бога устанавливается перед всеми алтарями, воздвигнутыми на улице, украшенными чудесными вышивками, столами с редкими яствами, и т. д.
Вокруг нас шумит, смеется дорвавшийся до отдыха трудовой люд, целиком отдаваясь безделью, как в остальное время он отдается труду.
Возбуждение настолько велико, что на нас почти не обращают внимания. Не то, что вчера.
Женщины разодеты впух и впрах — вот случай их выхода из теремов и завязки всех романов!
Китайские праздники большей частью религиозного происхождения. Даже те из них, что по существу религии чужды, обставлены религиозным порядком. Так, длительный праздник Нового года (по лунному календарю, не совпадающему с солнечным) происходит под треск петард, сделанных из бамбуковых пластинок, чтобы отпугнуть нечистую силу на весь новый год. «Провожают» на небо домашнего бога (Цзао-вана), чтобы он, взойдя на небеса, говорил о хороших делах семьи, а вернувшись в свой киот, дал семье полное счастье. Затем вспоминают вообще всех богов (круглым счетом — сотню) и их ублажают. Праздник Нового года и летний праздник пятого лунного месяца — самые крупные. Они длятся с десяток дней, и для Китая, не знающего недельных выходных и привыкшего к неустанной работе с утра до вечера, это действительно праздники. Весь Китай погружается в шумное безделье, распространенное на все: даже лавки запираются на десяток дней, а то и больше. Празднество пятого числа пятого лунного месяца, праздник прямого солнца, совпадает с началом жары. Поэтому на дверях домов вывешивают бумажные талисманы против нечистой силы, а также против пауков, скорпионов, стоножек и т. д., нападающих на детей и мучительно им вредящих.
Чем ближе к храму чэнхуана, тем явственнее становится в процессии элемент религиозного исступления и изуверства: в храм идут «преступники», т. е. давшие обет изображать преступников, как бы неся таким образом тяготы их наказаний. Эти страдания принимаются на себя, как плата за помощь, которую просят у бога. Обычно это — молитва об исцелении самого, давшего обет «преступника» или его родителей, родни. В зависимости от тяжести болезней или другого повода, послужившего причиной обета, возлагают на себя более или менее тяжкие страдания. Тариф, очевидно, установлен определенный. Носить бумажные канги[25], или цепи, считается, видимо, довольно легким наказанием и сходной ценой за услугу божества. В процессии у очень многих болтаются на шее бумажные гирлянды-цепи. Около храма и в самом храме продают весь этот символический инвентарь: канги, цепи, красную материю, из которой шьют чжэ-и (арестантскую одежду), и, что я вижу впервые, бумажные изображения дощечек, которые вешают на спину преступникам, приговоренным к казни (на такой дощечке пишется состав преступления, дабы оповестить об этом народ). Следовательно, человек, повесивший на себя такой ярлык, дает обет изображать осужденного на казнь, нести его кару, т. е. казнь; несомненно, это наивысшая цена, которую платят либо за исцеление очень уж тяжкой болезни, либо за что-нибудь тяжелое, не менее серьезное, о чем, конечно, не расспросишь. Дикость суеверия смягчается тем, что по выполнению оно остается символическим и не доходит до изуверств, известных в других странах. Увлекшись праздничной процессией, мы чуть было не опоздали на званый обед к господину Чжану, что было бы совершенно ужасно, ибо китайцы необыкновенно чувствительны ко всякому проявлению вежливости и невежливости и нередко видят то, чего нет, и смертельно обижаются. К счастью, успели вовремя. Как только вошли, волна, нет, не волна, а целое море вежливости обрушилось на наши головы. Не так-то просто ориентироваться в нем, не потерять нужный курс и не сделать какого-нибудь промаха. Прием гостей в Китае обставлен знаменитыми «китайскими церемониями», где этикет разработан до мельчайших тонкостей, малейшее несоблюдение которых бывает причиной негодования и ссор. Прежде чем войти в гостиную из передней, гость и хозяин успевают наговорить друг другу сотни разных комплиментов, аргументирующих право войти вторым. Никакой комфортабельной мебели в гостиной не полагается. Надо сидеть выпрямившись на красивой, но жесткой и неудобной мебели бок о бок с хозяином и говорить в пространство перед собой. Ни одна женщина из семьи в гостиную не допускается (если только гость — не родственник). Ни смеха, ни непринужденности. Снять шапку и пояс было бы оскорблением, ибо шапка на голове — свидетельство человеческого достоинства ее обладателя.