Мы скоро увидим храм: дальнейший наш путь лежит прямо в Тайаньфу, где и находится этот знаменитый Таймяо.
Все эти храмы, канцелярии-застенки, обильно увешаны прямоугольными роскошно лакированными и золоченными досками с надписями, приносимыми как свидетельство веры наиболее благочестивыми людьми, которым бог будто бы помог, хотя он, собственно, бог только мертвых, а не живых (в китайской религии специальности мало уважаются).
Храм украшен всевозможными вотивами[29], некоторые из них определенно намекают на специальность бога, которую верующий жертвователь желает использовать для спасения своей души. Таковы, например, бесчисленные письменные принадлежности (кисть, бумага,, тушь и т. д.), необходимые богу для записи всего хорошего (о плохом после этой взятки нет речи), что бог может поставить в заслугу жертвователю и наградить его.
Столь подробная и наглядная картина загробных мытарств грешной души, каковую мы видим в храмах чэнхуана, скопирована китайцами у индийских буддистов. Однако в своей выразительности китайская религия идет и далее: она воспроизводит буквально все покои бога-губернатора, даже его спальню, где надпись говорит красноречиво: «Он ее добивается всей душой». Между прочим, в этом храме в Вэйсяне статуя чэнхуана имеется в двух экземплярах: одна одинокая, другая с женой. Жена бога тоже, оказывается, занимается: его делами, о чем гласит надпись: «Ее материнские милости всех нас покрывают».
В храме бродят торговцы всякой религиозной утварью. Купил любопытные бумажные фигурки, изображающие самого чэнхуана. Они предназначаются для тех, больных, которые сами не в состоянии прийти в храм: и молятся дома перед этими фигурками. Тут же продаются бумажные подарки чэнхуану: шапки, зонты, веера, монеты. Все это после свершения поклонения сжигается перед божеством, ибо огонь превращает эти игрушечные изображения в настоящие, по моде того света, угодной богу.
Усталые, но довольные осмотром храма, возвращаемся в гостиницу, спешно собираемся, едим и — на вокзал. К нашей полной неожиданности, пришел провожать нас Чжан, — все те же невероятные церемонии.
В вагоне душно, жарко. К нам присоединился еще товарищ нашего Линя, как и он — фуцзянец, и оба залопотали по-фуцзяньски. Разница с пекинским наречием не так уж страшна. Понимаю, хотя и с трудом. Еще раз убеждаюсь в том, что понимать живую, «настоящую», а не специально адаптированную для иностранца речь во много раз труднее, чем говорить самому. По дороге убеждаю Шаванна перед отъездом из Цзинаньфу побывать на знаменитом Даминском озере, благо оно совсем недалеко от города, а не повидать его — обидно. Шаванн в конце концов соглашается. Завтра съездим.
13 июня. Озеро Даминху, действительно, эффектное. Было бы еще лучше, если бы поменьше тростника, побольше лотоса. Все здесь в общем очень пышно и богато: лодки, павильоны, храмы, надписи. В былые времена, располагая большим количеством времени, знать, любила сидеть за обедом и попойкой чуть ли не весь день. В обычае было поэтому освобождаться от тесных комнат ресторана и выбирать для пира место среди природы, особенно знаменитое по своим красотам. Таковым является и это не раз воспетое поэтами Даминское озеро с его беседками-островами. Гляжу и по самой прямой ассоциации вспоминаю изящный рассказик Ляо Чжая из его «Странных рассказов»[30] о том, как в такой вот именно беседке с названием, конечно, не меньшим, чем «Беседка водного лона», даос-волшебник принимал гостей: пир происходил зимой, и озеро было пустынным. Но стоило только гостям, вздохнув, пожалеть, что нет лотосов — летней красы, как вмиг чары даоса покрыли все озеро цветами. Послали за ними слугу на лодке, да не тут-то было: как только подъехал он к южному берегу, глядь, — а цветы уже у северного. Так и вернулся с белыми, т. е. пустыми, руками; а зимний ветер дул на гостей, и нежный аромат лотоса так и сочился...
На обратном пути, читая надписи на домах, мимо которых мы проходим, вижу, что чуть ли не половина их — «цветники», т. е. попросту публичные дома. От Чжоу узнаю, что эта особенность Цзинаньфу даже вошла в поговорку: изменив строку из старых стихов «Озеро Даминху», гласящую:
Составили поговорку:
30
Ляо Чжай — псевдоним Пу Сун-лина, новеллиста конца XVII — начала XVIII в. Речь идет о рассказе «Фужуны в зимнюю стужу» в сборнике «Монахи-волшебники». Перевод В. М. Алексеева, М., Гослитиздат, 1955