Прощальный визит к чжисяню был очень длителен. Чжисянь снова надевал чиновничье платье и выходил поклониться Лун-вану, «успокоить сердце народа». Засуха принимает характер угрожающий.
Говорили об изыскании древних вещей. Чжисянь возмущается небрежением китайцев к древности. За чем же дело стало, думается мне. Чжисянь дарит нам великолепный и точный снимок со статуи Конфуция, специально для этого случая открытой (обычно она в полумраке скрыта за ризами-приношениями), снимки со знаменитых сосудов в храме Конфуция и т. д. Напоследок, разглядывая английскую карту Китая (Шаньдун), которой мы пользуемся, молча указывает на кружки под Вэйхайвэйем и Цзяочжоу[46]. Мы с Шаванном чувствуем себя при этом весьма гадко, хотя мы и не англичане, и не немцы. Говорим о трудном времени, переживаемом сейчас Китаем, когда стране грозит уничтожение сильными державами, около него сгруппировавшимися и жаждущими его раздела. Несомненно, это самая злая и худшая агрессия из всех, которым когда-либо подвергался Китай! А сколько их было! История Китая страшна: не будет преувеличением определить ее, как историю сплошных нашествий кочевников на Китай, начиная с сяньюней — гуннов (может быть с X—XI вв. до н. э.), — сяньби, жоужань, тоба, уйгуров киданей, а также японцев и, наконец, европейцев, напавших в тот самый момент, когда Китай, казалось, покончил с агрессией кочевников, шедших через Великую стену (которая, однако, сама по себе серьезного препятствия никогда не представляла). Китайцы считали, что с востока их надежно оберегает океан; в этом китайцы ошиблись не менее, чем в расчетах на свою знаменитую Великую («Длинную») стену. И прежде всего они ошиблись в направлении удара врага. Пираты-японцы им были привычны, и ждать врага с этой стороны они, в общем, могли; но пираты не задерживались, их можно было прогнать или от них откупиться. Неожиданно сильный, неизвестный и непонятный враг приплыл с юго-востока, хотя жил на западе, и это были европейцы разных наций и государств. Приплыли они на диковинных невиданных кораблях с пушками, чтобы торговать своими товарами, в том числе опиумом, а когда китайцы не захотели этого добра, то их стали принуждать к этому другим привезенным товаром — пушками, а за проявленную неуступчивость и слабость — к расплате своей территорией. Этого вида агрессии Китай не видел никогда и к ней подготовлен не был. Особенно смущала и выводила из себя сама постановка странного вопроса: как это можно торговать принудительно, под угрозой пушек и кромсания чужой земли? Из всех варваров, виденных Китаем, этот был особенно ненавистен, непонятен и неприемлем. Однако по старой привычке с ним воевали при помощи знаменитой ветхой стратегии Сунь У, Чжу-гэ Ляна и других, рассчитанной на кочевников. Войска были опять набраны с бору да с сосенки, генералы тоже были неучи и недоучки, а враг не только имел волю к разбою, но и военную тренировку всей жизни.
Вечером совершаем поездку на могилу Шао-хао — древнего легендарного правителя Китая. Это наш последний объект, завтра покидаем Цюйфу. Чжисянь любезно прислал нам ужасных лошадей с ужасными седлами. Бодро садимся и «скачем». Бодрость быстро улетучивается, но, к счастью, ехать недалеко (как хорошо было бы пройтись пешком!).
В запущенном кипарисовом саду с развалинами кумирен возвышается пирамида-насыпь, покрытая гладкими плитами. Это и есть могила. С трудом карабкаемся наверх, где в кирпичном павильоне посажена крашеная в три цвета статуя. Перед ней алтарь для жертвоприношений. Шаванн радостно набрасывается на надписи.
На обратном пути попадаем под дождь. Долгожданная влага падает крупными-крупными каплями. В соседней деревне усиленным темпом наяривают в барабан и цимбалы, «Ca y est!» — говорит Шаванн.
30 июня. Подымаемся ранехонько и — в путь. Идем проселочной дорогой, встречаем мужичков. Шаванн спрашивает у одного из них, как называется река, через которую идет дорога. Мужичок отвечает нечто нечленораздельное. Шаванн педантично настаивает — мужичок мямлит. Шаванн выходит из себя. Мужичок испуганно бормочет: «Не понимаю, сяньшэн, вот что!» Я вмешиваюсь и стараюсь наладить беседу, что удается не сразу, ибо он, видя чужестранца, сначала даже не хочет понимать, что ему говорят, но когда обнаруживает, что речь моя ему понятна, становится словоохотливым. Начинает обо всем расспрашивать, и эти расспросы в точности напоминают расспросы в других местах Китая: «Ну, как у вас там в России? Такие же, как у нас, поля, гаолян? И дождя тоже мало? У нас — хоть ты пропади!» Слышал о пароходе и паровозе, спрашивает, как ехать в Россию и сколько езды. Прощаемся приветливо-приветливо. «Заходи когда, — говорит, — чайку попить, побеседовать!»